Семинарская и святоотеческая библиотеки.

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки.

         ЖАН БОДРИЙЯР



     ПРОЗРАЧНОСТЬ ЗЛА



     Перевод Л.Любарской, Е.Марковской



     М.: Добросвет, 2000



     В квадратных скобках [] номер страницы.

     Номер страницы предшествует странице.



     В круглых скобках () номера подстраничных примечаний автора.



     



СОДЕРЖАНИЕ   

     После Оргии

     Трансэстетика

     Транссексуальность

     Трансэкономика

     Судьбоносные события

     Операционная белизна

     Ксерокс и бесконечность

     Профилактика и вирулентность

     Побуждение и отторжение

     Зеркало терроризма

     Куда же проникло зло?

     "Некроспектива"

     Судьба энергии

     Теорема о проклятой стороне вещей



     РАДИКАЛЬНОЕ ИЗВРАЩЕНИЕ

     Ад того же самого

     Мелодрама различия

     Непримиримость

     Радикальная экзотика

     "Преследование в Венеции"

     Вирусное гостеприимство

     Отклонение желаний

     Объект как странный аттрактор

     

     

[6]

     

     Коль скоро мир движется к бредовому положению вещей, и мы должны смещаться

к бредовой точке зрения.



     Лучше погибнуть от крайностей, чем от отчаянья.

         

[7]

     

     ПОСЛЕ ОРГИИ

     

     Если бы мне надо было дать название современному положению вещей, я сказал

бы, что это - состояние после оргии. Оргия - это каждый взрывной момент в

современном мире, это момент освобождения в какой бы то ни было сфере.

Освобождения политического и сексуального, освобождения сил производительных и

разрушительных, освобождения женщины и ребенка, освобождения бессознательных

импульсов, освобождения искусства. И вознесения всех мистерий и антимистерий.

Это была всеобъемлющая оргия материального, рационального, сексуального,

критического и антикритического, оргия всего, что связано с ростом и болезнями

роста. Мы прошли всеми путями производства и скрытого сверхпроизводства

предметов, символов, посланий, идеологий, наслаждений. Сегодня игра окончена -

все освобождено. И все мы задаем себе главный вопрос: что делать теперь, после

оргии?

[8]

     Нам остается лишь изображать оргию и освобождение, притворяться, что

ускорив шаг, мы идем в том же направлении. На самом же деле мы спешим в пустоту,

потому что все конечные цели освобождения остались позади, нас неотступно

преследует и мучает предвосхищение всех результатов, априорное знание всех

знаков, форм и желаний.

     Но что же нам все-таки делать? Мы находимся в состоянии лицедейства и не

способны ни на что, кроме как заново разыграть спектакль по некогда написанному

в действительности или в воображении сценарию. Это состояние, когда все утопии

обрели реальные очертания, и парадокс состоит в том, что мы должны продолжать

жить так, как будто этого не было. Но так как утопии все же стали реальностью,

мы не можем больше тешить себя надеждой, что нам еще предстоит дать им жизнь.

Все что нам остается - тщетные притворные попытки породить какую-то жизнь помимо

той, которая уже существует. Мы живем в постоянном воспроизведении идеалов,

фантазмов, образов, мечтаний, которые уже присутствуют рядом с нами и которые

нам, в нашей роковой безучастности, необходимо возрождать снова и снова.





     В сущности всюду имела место революция, но она проходила не так, как мы

себе это представляем. Все, что высвобождалось, получало свободу для того,

чтобы, выйдя на орбиту, начать вращение. Слегка уклонившись, можно сказать, что

неотвра-

[9]

тимой конечной целью каждого освобождения является поддержание и питание сетей.

Все, что освобождается, неизбежно подвергается бесконечным замещениям и, тем

самым, возрастающей неопределенности и непостоянству.

     Ничто (даже Бог) не исчезает более, достигнув своего конца или смерти;

исчезновение происходит из-за размножения, заражения, насыщения и прозрачности,

изнурения и истребления, из-за эпидемии притворства, перехода во вторичное,

притворное существование. Нет больше фатальной формы исчезновения, есть лишь

частичный распад как форма рассеяния.

     Ничто более не отражается в своем истинном виде ни в зеркале, ни в

пропасти, которая являет собой ни что иное, как раздвоение сознания к

бесконечности. Логика вирусного рассеяния сетей уже не есть логика ценности или

равноценности. Нет больше революции - есть лишь непрерывное вращение,

закрученность спирали ценностей. Одновременно существующие центростремительная

сила и удаленность всех систем от центра, внутренний метастаз и лихорадочное

стремление к самоотравлению заставляют системы выйти за собственные границы,

превзойти собственную логику, но не в тавтологическом смысле, а в росте

могущества и фантастическом увеличении потенциала, таящего в себе их гибель.

     Все эти перипетии приводят нас к истокам и предназначению ценности. Ранее,

испытывая смутное желание создать классификацию ценно-

[10]

стей, я выстроил некую трилогию: начальная стадия, когда существовали

повседневные, бытовые ценности; рыночная стадия, когда ценность выступает как

средство обмена; структурная стадия, когда появляется ценность-символ. Закон

естественного развития - закон рынка - структурный закон ценностей. Эти

различия, разумеется, носят формальный характер и немного напоминают те новые

частицы, которые каждый месяц открывают физики. Одна частица отнюдь не исключает

существования другой, они следуют друг за другом и дополняют одна другую в

пределах некой гипотетической траектории. Теперь я хочу добавить новую частицу в

этой физике микрообразов. После начальной, рыночной и структурной стадий

ценности возникает стадия дробления. Начальной стадии соответствовало

естественное природное состояние мира, и ценность развивалась согласно

существовавшим естественным обычаям. Второй стадии соответствовала

эквивалентность ценностей, и ценность развивалась согласно логике торговли. На

третьей стадии появляется некий свод правил, и ценность развивается в

соответствии с существующей совокупностью образов. На четвертой же стадии -

стадии фрактальной, которую мы могли бы назвать также вирусной или стадией

диффузии ценностей, уже не существует соответствия чему бы то ни было. Ценность

распространяется во всех направлениях, без какой-либо логики, присутствуя в

каждой скважине и щели. На этой ста-

[11]

дии не существует более равноценности, присущей другим стадиям, нет больше

самого закона ценности; есть лишь нечто, похожее на эпидемию ценности, на

разрастание метастазов ценности, на ее распространение и рассеяние, зависящее

лишь от воли случая. Строго говоря, здесь уже не следовало бы прибегать к самому

понятию ценности, поскольку такое дробление, такая цепная реакция делает

невозможным какое-либо исчисление и оценку. И вновь мы сталкиваемся с ситуацией,

аналогичной той, что имеет место в физике микромира: провести расчеты в терминах

прекрасного или безобразного, истинного или ложного, доброго или злого так же

невозможно, как вычислить одновременно скорость частицы и ее положение в

пространстве. Добро не располагается более по ту сторону зла, ничто не имеет

определенного положения в системе абсцисс и ординат. Каждая частица движется в

направлении, заданном ее собственным импульсом, каждая ценность или часть ее

лишь мгновение сверкает на небосклоне лицедейства, а затем исчезает в пустоте,

перемещаясь вдоль ломаной линии, редко соприкасающейся с траекториями других

ценностей. Такова схема дробления - нынешняя схема нашей культуры.





     Когда вещи, знаки, действия освобождаются от своих идей и концепций, от

сущности и ценности, от происхождения и предназначения, они вступают на путь

бесконечного самовоспро-

[12]

изводства. Все сущее продолжав функционировать, тогда как смысл существования

давно исчез. Оно продолжает функционировать при полном безразличии к

собственному содержанию. И парадокс в том, что такое функционирование нисколько

не страдает от этого, а, напротив, становится все более совершенным.

     Таким образом, идея прогресса исчезла, но прогресс продолжается. Идея

богатства, которая предполагает производство, исчезла, но производство как

таковое осуществляется наилучшим образом. И по мере того, как исчезает

первоначальное представление о его конечных целях, рост производства ускоряется.

Идея исчезла и в политике, но политические деятели продолжают свои игры,

оставаясь втайне совершенно равнодушными к собственным ставкам. О телевидении

можно сказать, что оно абсолютно безразлично к тем образам, которые появляются

на экране, и, вероятно, преспокойно продолжало бы существовать, если бы

человечество вообще исчезло. Может быть, в каждой системе, в каждом индивидууме

заложено тайное стремление избавиться от идеи своего существования, от своей

сущности с тем, чтобы обрести способность размножаться и экстраполировать себя

во всех направлениях? Но последствия такого распада фатальны. Всякая вещь,

теряющая свою сущность, подобна человеку, потерявшему свою тень: она погружается

в хаос и теряется в нем.

[13]

     Здесь начинается порядок, а точнее, метастатический беспорядок размножения

путем простого соприкосновения, путем ракового деления, которое более не

повинуется генетическому коду ценности. Тогда начинают постепенно исчезать

любовные приключения - приключения существ, наделенных половыми признаками; они

отступают перед предшествующей стадией существ бессмертных и бесполых, которые,

подобно одноклеточным организмам, размножались путем простого деления одного и

того же вещества и отклонением от существующего кода. Современные технологически

оснащенные существа - машины, клоны, протезы - тяготеют именно к этому типу

воспроизводства и потихоньку насаждают его среди так называемых человеческих

существ, снабженных признаками пола. Все современные исследования, в особенности

биологические, направлены на совершенствование этой генетической подмены, этого

последовательного, линейного воспроизводства, клонирования, партеногенеза,

маленьких холостых механизмов.

     В эпоху сексуального освобождения провозглашался лозунг максимума

сексуальности и минимума воспроизводства. Сегодня мечтой клонического общества

можно было бы назвать обратное: максимум воспроизводства и как можно меньше

секса. Прежде тело было метафорой души, потом - метафорой пола. Сегодня оно не

сопоставляется ни с чем; оно - лишь вмес-

[14]

тилище метастазов и механического развития всех присущих им процессов, место,

где реализуется программирование в бесконечность без какой-либо организации или

возвышенной цели. И при этом тело настолько замыкается на себе, что становится

подобным замкнутой сети или окружности.

     Метафора исчезает во всех сферах. Таков один из аспектов общей

транссексуальности, которая, помимо самого секса, распространяется и на другие

области в той мере, в какой они утрачивают свой специфический характер и

вовлекаются в процесс смешения или заражения - в тот вирусный процесс

неразличимости, который играет первостепенную роль во всех событиях наших дней.

     Экономика, ставшая трансэкономикой, эстетика, ставшая трансэстетикой,

сексуальность, ставшая транссексуальностью, - все это сливается в универсальном

поперечном процессе, где никакая речь не сможет более быть метафорой другой

речи, потому что для существования метафоры необходимо существование

дифференцированного поля и различимых предметов. Но заражение всех дисциплин

кладет конец такой возможности. Полная вирусная метонимия по определению (или,

скорее, по отсутствию определения). Тема вируса не представляет собой

перемещения биологического поля, ибо все одновременно и в равной степени

затронуто вирулентностью, цепной реакцией, случайным и

[15]

бессмысленным размножением, метастазированием. И может быть, отсюда и наша

меланхолия, так как прежде метафора была такой прекрасной, такой эстетичной, так

играла на различиях и иллюзии различий. Сегодня метонимия (замена целого и

простых элементов, общая коммутация слов) строится на крушении метафоры.





     Взаимное заражение всех категорий, замена одной сферы другой, смешение

жанров... Так, секс теперь присутствует не в сексе как таковом, но за его

пределами, политика не сосредоточена более в политике, она затрагивает все

сферы: экономику, науку, искусство, спорт... И спорт уже вышел за рамки спорта -

он в бизнесе, в сексе, в политике, в общем стиле достижений. Все затронуто

спортивным коэффициентом превосходства, усилия, рекорда, инфантильного

самопреодоления. Каждая категория, таким образом, совершает фазовый переход, при

котором ее сущность разжижается в растворе системы до гомеопатических, а затем

до микроскопических доз - вплоть до полного исчезновения, оставляя лишь

неуловимый след, словно на поверхности воды.

     Таким образом, СПИД связан скорее не с избытком секса и наслаждения, а с

сексуальной декомпенсацией, вызванной общим просачиванием секса во все области

жизни, с этим распределением секса по всем тривиальным вариантам сексуальной

инкарнации. Когда секс присутствует во всем, теряется иммунитет, стираются по-

[16]

ловые различия и тем самым исчезает сама сексуальность. Именно в этом

преломлении принципа сексуальной реальности на фрактальном, нечеловеческом

уровне возникает хаос эпидемии.

     Может быть, мы еще сохраним память о сексе, подобно тому, как вода хранит

память о разжиженных молекулах, но, строго говоря, это будет лишь молекулярная,

корпускулярная память о прошлой жизни. Это не память о формах и особенностях - о

чертах лица, цвете глаз, - ведь вода не может помнить формы. Таким образом, мы

храним отпечаток безличной сексуальности, разведенной в бульоне политической и

информационной культуры и, в конечном итоге, в вирусном неистовстве СПИДа.

     Закон, который нам навязан, есть закон смешения жанров. Все сексуально, все

политично, все эстетично. Все одновременно принимает политический смысл,

особенно с 1968 года: и повседневная жизнь, и безумие, и язык, и средства

массовой информации, и желания приобретают политический характер по мере того,

как они входят в сферу освобождения и коллективных, массовых процессов. В то же

время все становится сексуальным, все являет собой объект желания: власть,

знания - все истолковывается в терминах фантазмов и отталкивания; сексуальный

стереотип проник повсюду. И одновременно все становится эстетичным: политика

превращается в спектакль, секс - в рекламу и порнографию,

[17]

комплекс мероприятий - в то, что принято называть культурой, вид семиологизации

средств массовой информации и рекламы, который охватывает все - до степени

Ксерокса культуры. Каждая категория склонна к своей наибольшей степени

обобщения, сразу теряя при этом всю свою специфику и растворяясь во всех других

категориях. Когда политично все, ничто больше не политично, само это слово

теряет смысл. Когда сексуально все, ничто больше не сексуально, и понятие секса

невозможно определить. Когда эстетично все, ничто более не является ни

прекрасным, ни безобразным, даже искусство исчезает. Это парадоксальное

состояние вещей, которое является одновременно и полным осуществлением идеи, это

совершенство современного прогресса, и его отрицание, ликвидация посредством

переизбытка, расширения за собственные пределы можно охарактеризовать одним

образным выражением: трансполитика, транссексуальность, трансэстетика.





     Нет больше ни политического, ни художественного авангарда, который был бы

способен предвосхищать и критиковать во имя желания, во имя перемен, во имя

освобождения форм. Это революционное движение завершено. Прославленное движение

современности привело не к трансмутации всех ценностей, как мы мечтали, но к

рассеиванию и запутанности ценностей. Результатом всего этого стала полная

неопределенность и невоз-

[18]

можность вновь овладеть принципами эстетического, сексуального и политического

определения вещей.

     Пролетариату не удалось опровергнуть самого себя в качестве такового - это

доказала полуторавековая история со времен Маркса. Ему удалось опровергнуть себя

в качестве класса и тем самым упразднить классовое общество. Возможно дело в

том, что он и не был классом, как это считалось, - только буржуазия была

подлинным классом, и, следовательно, только она и могла опровергнуть самое себя,

что она с успехом и сделала, заодно уничтожив капитал и породив бесклассовое

общество. Но это общество не имеет ничего общего с тем, которое должно было быть

создано в результате революции и отрицания пролетариата как такового. Сам

пролетариат просто рассеялся вместе с классовой борьбой. Несомненно, если бы

капитал развивался согласно своей противоречивой логике, он был бы уничтожен

пролетариатом. Анализ Маркса остается абсолютно безупречным. Он просто не

предвидел, что перед лицом неминуемой угрозы капитал может в какой-то мере

трансполитизироваться, переместиться на другую орбиту - за пределы

производственных отношений и политических антагонизмов, автономизироваться в

виде случайной, оборотной и экстатической формы, и при этом представить весь мир

во всем его многообразии по своему образу и подобию. Капитал (если его еще можно

так называть) создал тупик в политической эконо-

[19]

мии и в законе стоимости: именно на этом направлении ему и удается избежать

собственного конца. Отныне он действует вне своих собственных конечных целей и

совершенно изолированно. Первым проявлением этой мутации стал, безусловно,

кризис 1929 года; крах 1987 года - лишь последующий эпизод того же процесса.

     В революционной теории есть также живое утопическое представление о том,

что государство исчезнет, что политическое как таковое изживет себя в апофеозе и

прозрачности социального. Ничего подобного не произошло. Политическое

благополучно исчезло, но не возвысившись до социального, а увлекая его в своем

исчезновении за собой. Мы обитаем в трансполитическом, иначе говоря, на нулевой

отметке политического, характерной также и для его воспроизведения и бесконечной

симуляции. Ибо все, что не выходит за свои пределы, имеет право на бесконечное

возвращение к жизни. Поэтому политическое никогда не перестанет исчезать, но и

не позволит ничему иному занять его место. Мы присутствуем при гистерезисе

политического.

     Искусство также не смогло, в соответствии с современной эстетической

утопией, возвыситься в качестве идеальной формы жизни (прежде искусству не было

надобности выходить за свои пределы, чтобы достичь целостности, ибо таковая уже

существовала - религиозная целостность). Искусство растворилось не в возвышенной

идеализации, а в общей эстетизации повседнев-

[20]

ной жизни, оно исчезло, уступив место чистой циркуляции образов, растворилось в

трансэстетике банальности. В этих перипетиях искусство даже обогнало капитал.

Если решающим политическим событием стал стратегический кризис 1929 года, в

результате которого капитал вошел в политическую эру масс, то критическим

событием в искусстве были, без сомнения, дадаизм и Дюшамп, когда искусство,

отвергая свои собственные правила эстетической игры, входит в трансэстетическую

эру банальности образов.

     Не реализовалась и сексуальная утопия, согласно которой секс должен был

опровергнуть себя как обособленный вид деятельности и уподобиться всей жизни -

мечта сексуального освобождения: полнота желания и его реализации у каждого из

нас, и у мужчины, и у женщины одновременно, та сексуальность, о которой мечтают,

успение желания независимо от пола.

     Но на пути сексуального освобождения сексуальность достигла лишь

автономизации, уподобившись безучастному кругообороту символов секса. Если мы

действительно находимся на пути, ведущем к транссексуальности, это не поможет

нам изменить жизнь посредством секса, а повлечет за собой смешение и

скученность, которые ведут к виртуальной индифферентности пола.

     Не является ли успех коммуникации и информатизации результатом того, что

социальные отношения не могут выйти за свои пределы, будучи отчужденными? За

неимением этого они

[21]

возрастают в процессе коммуникации, множатся во всем многообразии сетей,

натыкаясь на их безразличие. Коммуникация предстает перед нами, как нечто

наиболее социальное, это - сверхотношения, социальность, приводимая в движение

техникой социального. Социальное же по своей сути есть нечто иное. Это была

мечта, миф, утопия, форма, которой присущи конфликты, противоречия, страстность,

во всяком случае явление неровное и особенное. Коммуникация же, упрощая

"интерфейс", ведет социальную форму к безразличию. Вот почему не существует

утопии коммуникации. Утопия коммуникационного общества лишена смысла, потому что

коммуникация является результатом неспособности общества преодолеть свои границы

и устремиться к иным целям. Это относится и к информации: избыток знаний

безразлично рассеивается по поверхности во всех направлениях, при этом

происходит лишь замена одного слова другим. Интерфейс подключает собеседников

друг к другу, как штекер к электрической розетке. Коммуникация осуществляется

путем единого мгновенного цикла, и для того, чтобы все шло хорошо, необходим

темп - времени для тишины не остается. Тишина изгнана с экранов, изгнана из

коммуникации. Изображения, поставляемые средствами массовой информации (а тексты

подобны изображениям), никогда не умолкают: изображения сообщений должны

следовать друг за другом без перерыва. Молчание - разрыв замкнутой линии, легкой

катастрофой, оплошное -

[22]

тью, которая по телевидению, например, становится весьма показательной, ибо это

- нарушение, полное и тревоги, и ликования, подтверждающее, что любая

коммуникация, по сути, есть лишь принудительный сценарий, непрерывная фикция,

избавляющая нас от пустоты - и не только от пустоты экрана, но и от пустоты

нашего умственного экрана, на котором мы с не меньшим вожделением ждем

изображения. Образ сидящего человека, созерцающего в день забастовки пустой

экран своего телевизора, когда-нибудь сочтут одним из самых великолепных образов

антропологии XX века.

     

     

     

[23]

     

     ТРАНСЭСТЕТИКА

     

     Мы видим, что искусство повсеместно размножается, а разговоры о нем

множатся еще быстрее. В то же время само искусство, с присущей ему

гениальностью, авантюрностью, способностью порождать иллюзии и отрицать

реальность, противопоставляя ей сцену, на которой вещи подчиняются правилам

высшей игры, совершенное изображение, где люди, уподобляясь линиям и краскам на

полотне, могут терять свое реальное содержание, ускорять свой собственный конец

и в порыве соблазна воссоединяться со своей идеальной формой, будь то даже форма

их собственного уничтожения, - это искусство исчезло. Исчезло искусство в смысле

символического соглашения, отличающего его от чистого и простого производства

эстетических ценностей, известного нам под именем культуры - бесконечного

распространения знаков, рециркуляции прошлых и современных форм. Нет больше ни

основного правила, ни критерия суждения, ни

[24]

наслаждения. Сегодня в области эстетики уже не существует Бога, способного

распознать своих подданных. Или, следуя другой метафоре, нет золотого стандарта

ни для эстетических суждений, ни для наслаждений. Это - как валюта, которая

отныне не подлежит обмену, курс которой не может колебаться по собственному

усмотрению, избегая конверсии в цене или реальной стоимости.

     То же происходит с нами и в искусстве: стадия сверхскоростной циркуляции и

невозможности обмена. Произведения искусства более не подлежат обмену ни одно на

другое, ни на какие-либо равные ценности. Они не обладают той тайной

сопричастности, которая составляет силу культуры. Мы их уже не читаем, а лишь

расшифровываем - по все более противоречивым "ключам".

     Здесь нет противоречия. Новая геометрия, новая экспрессия, новая

абстракция, новые формы - все это великолепно сосуществует во всеобщей

индифферентности. Именно потому, что все эти тенденции не обладают более

собственной гениальностью, они могут сосуществовать в одном и том же культурном

пространстве. Именно потому, что все они вызывают у нас чувство глубокого

безразличия, мы можем воспринимать их одновременно.

     Артистический мир представляет собой странную картину. Будто имеет место

застой искусства и вдохновения. Будто бы то, что веками

[25]

чудесным образом развивалось, внезапно стало неподвижным, ошеломленным

собственным изображением и собственным изобилием. За любым конвульсивным

движением современного искусства стоит некий вид инерции, нечто, не могущее

выйти за свои пределы и вращающееся вокруг своей оси, со все большей и большей

скоростью повторяя одни и те же движения. Застой живой формы искусства - и

одновременно размножение, беспорядочная инфляция ценности, многочисленные

вариации всех предшествовавших форм (словно движения чего-то уже мертвого). И

это вполне логично: где застой, там и метастазы. Там, где живая форма больше не

распоряжается собой, где перестают действовать правила генетической игры (как в

случае рака), клетки начинают беспорядочно размножаться. По существу в том

хаосе, который ныне царит в искусстве, можно прочесть нарушение тайного кода

эстетики, подобно тому, как в беспорядке биологического характера можно прочесть

нарушение кода генетического.





     Пройдя через освобождение форм, линий, цвета и эстетических концепций,

через смешение всех культур и всех стилей, наше общество достигло всеобщей

эстетизации, выдвижения всех форм культуры (не забыв при этом и формы

антикультуры), вознесения всех способов воспроизведения и антивоспроизведения.

Если

[26]

раньше искусство было, в сущности, лишь утопией, или, иначе говоря, чем-то,

ускользающим от любого воплощения, то сегодня эта утопия получила реальное

воплощение: благодаря средствам массовой информации, теории информации, видео -

все стали потенциальными творцами. Даже антиискусство - наиболее радикальная из

всех артистических утопий - обрело свои очертания с тех пор, как Дюшамп

изобразил ерш для мытья бутылок, а Энди Вархоль пожелал стать машиной. Все

индустриальное машиностроение в мире оказалось эстетизированным; все ничтожество

мира оказалось преображенным эстетикой.

     Говорят, что великое начинание Запада - это стремление сделать мир

меркантильным, поставить все в зависимость от судьбы товара. Но эта затея

заключалась скорее в эстетизации мира, в превращении его в космополитическое

пространство, в совокупность изображений, в семиотическое образование. Помимо

рыночного материализма, мы наблюдаем сегодня, как каждая вещь посредством

рекламы, средств массовой информации и изображений приобретает свой символ. Даже

самое банальное и непристойное - и то рядится в эстетику, облачается в культуру

и стремится стать достойным музея. Все заявляет о себе, все самовыражается,

набирает силу и обретает собственный знак. Система скорее функционирует за счет

эстетической прибавочной стоимости знака, нежели за счет прибавочной стоимости

товара.

[27]

     Идут разговоры о дематериализации искусства и вместе с тем о минимальном

искусстве, о концептуальном искусстве, об эфемерном искусстве, об антиискусстве,

о целой эстетике прозрачности, исчезновения, дезинкарнации, но в

действительности эта эстетика повсюду обретает свое материальное воплощение в

операционной форме. Впрочем, именно поэтому искусство вынуждено уменьшаться,

изображая собственное исчезновение. И оно совершает это уже в течение века,

следуя всем правилам игры. Как все исчезающие формы, искусство пытается возрасти

посредством симуляции, но вскоре оно окончательно прекратит свое существование,

уступив место гигантскому искусственному музею искусств и разнузданной рекламе.

     Головокружительные эклектические формы и забавы были присущи уже барокко.

Но головокружение от искусства - это головокружение чувственное. Как и

приверженцы стиля барокко, мы являемся неутомимыми создателями образов, но в

тайне все-таки остаемся иконоборцами. Но не теми, кто разрушает образы, а теми,

кто создает изобилие образов, ничего в себе не несущих. Большинство современных

зрелищ, видео, живопись, пластические искусства, аудиовизуальные средства,

синтезированные образы - все это представляет собой изображения, на которых

буквально невозможно увидеть что-либо. Все они лишены теней, следов,

последствий. Все, что мы можем почувствовать, глядя

[28]

на любое из этих изображений, - это исчезновение чего-то, прежде

существовавшего. В них и нет ничего иного, кроме следов того, что исчезло. Все,

что очаровывает в картине, выполненной в одном цвете, - это восхитительное

отсутствие всякой формы. Это стирание всякого эстетического синтаксиса,

происходящее еще под видом искусства, завораживает так же, как совершающееся еще

на уровне представления стирание половых различий в транссексуальности. Эти

изображения ничего не скрывают и ничего не показывают, в них присутствует какая-

то отрицательная напряженность. Одно из огромных преимуществ ящика Кэмпбелла

Энди Вархоля в том, что не надо больше задаваться вопросом о красоте или

безобразии, о реальном или вымышленном, о превосходстве или несовершенстве,

подобно тому, как византийские иконы позволяли не задаваться больше вопросом о

существовании Бога, но люди при этом не переставали верить в Него.

     Это и есть чудо. Наши образы похожи на иконы: они позволяют нам продолжать

верить в искусство, избегая при этом вопроса о его существовании. Таким образом,

быть может, следует рассматривать все наше современное искусство как ритуал,

придавая значение лишь его антропологической функции и не высказывая никаких

суждений эстетического характера. Вероятно, мы вернулись к культурному уровню

первобытного общества (умозрительный фетишизм рынка искусства сам является

частью ритуала призрачности искусства).

[29]

     Мы оказались в окружении то ли ультраэстетики, то ли инфраэстетики.

Бесполезно искать в нашем искусстве какую-либо связность или эстетическое

предназначение. Это было бы подобно стремлению отыскать небесную голубизну среди

инфракрасного или ультрафиолетового.

     В этом смысле мы, не будучи ни среди прекрасного, ни среди безобразного и

не имея возможности судить ни о том, ни о другом, обречены на безразличие. Но по

ту сторону этого безразличия возникает, подменяя собой эстетическое наслаждение,

ослепление иного рода. Раз и навсегда освобожденные от своих взаимных оков,

красота и уродство как бы разрастаются, становясь более красивым, чем сама

красота, или более уродливым, чем само уродство. Таким образом, современная

живопись, строго говоря, культивирует не уродство (которое еще обладает

эстетической ценностью), а нечто еще более безобразное, чем просто уродство, -

кич, уродство в квадрате, ибо оно никак не соотнесено со своей

противоположностью. Если вы не ощущаете воздействия от подлинного Мондриана, вы

вольны творить в манере, более характерной для него, чем он сам. Не имея ничего

общего с простодушными людьми, вы можете прикинуться наивнейшим простачком.

Освободившись от реального, вы способны создать нечто большее, чем реальность, -

сверхреальность. Именно с суперреализма и поп-искусства все и началось - когда

обыденную жизнь начали возвышать до

[30]

уровня иронического могущества фотографического реализма. Сегодня эта эскалация

объединяет абсолютно все формы искусства и все стили, которые входят в

трансэстетическую сферу симуляции.





     На самом рынке искусства имеется параллель этой эскалации. Здесь тоже, коль

скоро больше не существует рыночного закона стоимости, все становится дороже,

чем самое дорогое, дорогим вдвойне: цены чрезвычайно высоки, инфляция

беспредельна. Точно так же, как при отсутствии правил эстетической игры, игра

эта начинает полыхать во всех направлениях, так и при утрате связи с законом

товарообмена, рынок начинает трясти от безудержной спекуляции.

     Та же горячность, то же безумие, тот же эксцесс. Рекламная вспышка

искусства напрямую связана с невозможностью какой-либо эстетической оценки.

Стоимость растет тогда, когда отсутствует суждение о ней. Мы присутствуем при

экстазе ценности.

     На сегодняшний день существуют два рынка искусства. Один пока еще

регулируется иерархией ценностей, даже если эти ценности уже имеют спекулятивный

характер. Другой же устроен по образцу неконтролируемого оборотного капитала

финансового рынка: это - чистая спекуляция, всеобщая ленная зависимость,

которая, кажется, не имеет иной цели, кроме как бросить вызов закону стоимости.

Этот рынок искусства

[31]

более походит на покер или на потлач - на научно-фантастический сюжет в

гиперпространстве ценностей. Надо ли этим возмущаться? В этом нет ничего

аморального. Как современное искусство находится по ту сторону красоты и

безобразия, так и рынок существует по ту сторону добра и зла.

     

     

     

[32]

     

     TPAHCCEKCУАЛЬHOCТЬ

     

     В наши дни тело, имеющее половые признаки, предоставлено своего рода

искусственной судьбе. Эта искусственная судьба - транссексуальность.

Транссексуальность не в анатомическом, а в более общем смысле. Речь идет о

маскараде, об игре, построенной на коммутации признаков пола, на половом

безразличии в противовес той, прежней игре, что основывалась на половых

различиях, об индифферентности сексуальных полюсов и равнодушии к сексу как

источнику наслаждения. Сексуальность связана с наслаждением (это - лейтмотив

освобождения), транссексуальность - с искусственностью, будь то уловки,

направленные на изменение пола, или присущая трансвеститу игра знаков,

относящихся к одежде, морфологии, жестам. Во всех случаях - имеет ли место

операция хирургическая или полухирургическая, подлежит ли замене орган или знак

- речь идет о протезировании, и сегодня, когда предназначение тела состоит в

том, чтобы стать

[33]

протезом, вполне логично, что моделью сексуальности становится

транссексуальность, и именно она станет повсюду пунктом обольщения.

     Все мы транссексуалы. Мы такие же потенциальные транссексуалы, как и

биологические мутанты. И это не вопрос биологии - мы транссексуалы в смысле

символики.

     Взгляните на Чичиолину. Есть ли на свете более великолепное воплощение

секса, порнографической невинности секса? Ее антипод - Мадонна, этот девственный

плод аэробики и ледяной эстетики, лишенный всякого шарма и всякой чувственности,

мускулистое человекообразное существо. Потому-то и смогли создать из нее

синтетического идола. Но сама Чичиолина - разве она не транссексуальна? Длинные

волосы серебристого цвета, литые груди в форме ложек, идеальные формы надувной

куклы, вульгарный эротизм комиксов или научно-фантастических фильмов, и, в

особенности, - постоянные разговоры на сексуальные темы, которые, впрочем,

никогда не носят извращенного или разнузданного характера, дозволенные

отклонения; словом - идеальная женщина, сидящая перед розовым телефоном, в

сочетании с плотоядной эротической идеологией, которую, вероятно, не приписала

бы себе ни одна женщина, кроме, конечно, транссексуалки, трансвестита: только

они, как известно, живут преувеличенными символами - плотоядными символами

сексуальности. Чувственная эктоплазма, каковую являет со-

[34]

бой Чичиолина, соединяется здесь с искусственным нитроглицерином Мадонны или с

очарованием Майкла Джексона - этого гермафродита в стиле Франкенштейна. Все они

мутанты, трансвеститы, генетически вычурные существа, чье эротическое обличье

скрывает генетическую неопределенность. Все они - игроки от пола, пере-беж-чики

из одного пола в другой.





     Посмотрите на Майкла Джексона. Он одинокий мутант, предшественник всеобщего

и потому величественного смешения рас, представитель новой расы. Перед

сегодняшними детьми нет никаких преград на пути к обществу смешанных рас: оно -

их Вселенная, а Майкл Джексон предвосхищает то, что они представляют себе как

идеальное будущее. К этому надо добавить, что Майкл Джексон и переделал свое

лицо, и взбил волосы, и осветлил кожу - короче, он самым тщательным образом

создал сам себя. Это превратило его в невинное, чистое дитя, в искусственный,

сказочный двуполый персонаж, который скорее, чем Христос, способен воцариться в

мире и примирить его, потому что он ценнее, чем дитя-бог: это дитя-протез,

эмбрион всех мыслимых форм мутации, которые, вероятно, освободят нас от

принадлежности к определенной расе и полу.

     Можно было бы также говорить и о трансвеститах от эстетики, символическим

представителем которых выступает Энди Вархоль. Как и

[35]

     Майкл Джексон, Энди Вархоль - одинокий мутант, предшественник великолепного

универсального смешения искусств, формирования новой эстетики, вбирающей в себя

все существующие виды эстетики. Как и Джексон, он - совершенно искусственный

персонаж, столь же невинный и чистый гермафродит нового поколения, вариант

мистического протеза и искусственной машины, которая своим совершенством

освобождает нас одновременно и от пола, и от эстетики. Когда Энди говорит: "Все

произведения прекрасны, мне нет надобности выбирать, ибо все современные

произведения стоят друг друга"; когда он говорит:

     "Искусство повсюду, и тем самым оно больше не существует; весь мир

гениален, мир такой, какой он есть, гениален даже в своей простоте" - никто не

может в это поверить. Но он тем самым представляет конфигурацию современной

эстетики, которая являет собой радикальный агностицизм.

     Все мы агностики или трансвеститы от искусства или секса. У нас нет больше

ни эстетических, ни сексуальных убеждений. Мы исповедуем все убеждения без

исключения.

     Миф о сексуальной свободе остается живым в многочисленных формах в реальном

мире, а в воображении доминирует именно транссексуальный миф с присущими ему

двуполыми и гермафродитическими вариантами. После оргии наступает время

маскарада, после желания появляется все то, что уподобляется эротическому, хаос

и транссексуальный беспредел (кич) во всей своей

[36]

славе. Постмодернистская порнография, если можно так выразиться, где

сексуальность теряется в театральных излишествах своей двусмысленности. Вещи

очень изменились с тех пор, как секс и политика составляли часть одного и того

же разрушительного плана: если Чичиолина может быть сегодня избрана депутатом

итальянского парламента, то именно потому, что транссексуальность и

трансполитика объединяются в одном и том же ироничном безразличии. Такой

результат - немыслимый всего несколько лет назад - свидетельствует о том, что не

только сексуальная, но и политическая культура перешла на сторону маскарада.

     Эта стратегия изгнания телесного посредством символов секса, изгнание

желания посредством его преувеличенных демонстраций является более эффективной,

чем стратегия доброго старого подавления путем запрета. Однако в отличие от

стратегии запрета стратегию изгнания испытывают на себе все без исключения;

становится непонятным, кто же в конце концов от нее выигрывает. Образ жизни

трансвестита стал самой основой наших действий, даже тех, что направлены на

поиск подлинности и различий. У нас нет больше времени искать свою

тождественность ни в архивах, ни в памяти, ни в каких-либо планах или в будущем.

Нам нужна мгновенная память, быстрое ветвление, нечто вроде рекламной

тождественности, которая может подтвердиться в любой момент. Таким образом,

сегодня мы стре-

[37]

мимся не столько к здоровью, которое представляет собой состояние органического

равновесия, сколько к эфемерному, гигиеническому, рекламному ореолу тела, что

есть совершенство гораздо большее, нежели просто идеальное состояние. Что же

касается моды и внешнего вида, мы жаждем отнюдь не красоты или

обольстительности, мы жаждем обличья.

     Каждый ищет свое обличье. Так как более невозможно постичь смысл

собственного существования, остается лишь выставлять напоказ свою наружность, не

заботясь ни о том, чтобы быть увиденным, ни даже о том, чтобы быть. Человек не

говорит себе: я существую, я здесь, но: я видим, я - изображение, смотрите же,

смотрите! Это даже не самолюбование, это - поверхностная общительность,

разновидность рекламного простодушия, где каждый становится импресарио своего

собственного облика.

     Облик есть некая разновидность минимального изображения минимальной

четкости - нечто подобное видеоизображению, разновидность осязаемого

изображения, как сказал бы Мак-Люэн, не вызывающего ни взгляда, ни восхищения,

как это происходит с модой, но чисто специфический эффект без особой значимости.

Облик - это уже не мода, это ушедшая разновидность моды. Это нечто, не

претендующее даже на логику различий, не являющееся более игрой различий, но

лишь пытающееся играть в различия, не веря в саму эту возможность. Это -

безразличие,

[38]

отсутствие различий. Быть самим собой становится эфемерным достижением, не

имеющим будущего, маньеризмом, терпящим разочарование в этом мире, где

отсутствуют манеры.





     В ретроспективе этот триумф транссексуальности и маскарада бросает странный

свет на сексуальное освобождение предшествующих поколений. Не будучи вторжением

максимальной эротической ценности тела, это освобождение с присущим ему

привилегированным успением женственности и наслаждения, было, быть может, лишь

промежуточной стадией на пути к смешению полов. Сексуальная революция была,

видимо, лишь этапом на пути к транссексуальности. В сущности, в этом -

проблематичное предназначение любой революции.

     Кибернетическая революция подводит человека, оказавшегося перед лицом

равновесия между мозгом и компьютером, к решающему вопросу: человек я или

машина? Происходящая в наши дни генетическая революция подводит человека к

вопросу: человек я или виртуальный клон? Сексуальная революция, освобождая все

виртуальные аспекты желания, ведет к основному вопросу: мужчина я или женщина?

(Психоанализ, по меньшей мере, положил начало этой неуверенности.) Что же

касается политической и социальной революции, послужившей прототипом для всех

других, она, предоставив человеку право на свободу и собственную волю, с

беспощадной логикой за-

[39]

ставила его спросить себя, в чем же состоит его собственная воля, чего он хочет

на самом деле и чего он вправе ждать от самого себя. Поистине неразрешимая

проблема. Таков парадоксальный итог любой революции: вместе с ней приходят

неопределенность, тревога и путаница. По окончании оргии освобождение поставило

весь мир перед проблемой поиска своей родовой и половой идентичности, оставляя

все меньше и меньше возможных ответов, если учесть циркуляцию знаков и

множественность желаний. Именно таким образом мы стали транссексуалами. Точно

также мы стали трансполитиками, т. е. существами, не различающими ничего и не

различимыми ни в чем, что касается политики, двуполыми гермафродитами, взяв при

этом на вооружение, тщательно обдумав и в конце концов отбросив наиболее

противоречивые идеологии, нося отныне только маску и сделавшись, может быть,

сами того не желая, трансвеститами от политики.

     

     

     

[40]

     

     ТРАНСЭКОНОМИКА

     

     Весьма любопытной чертой, связанной с крахом на Уолл-стрит в 1987 году,

является неуверенность в том, имела ли на самом деле место настоящая катастрофа

и ожидается ли таковая в будущем. Правильный ответ - нет, реальной катастрофы не

будет, потому что мы живем под знаком катастрофы виртуальной.

     В этом контексте красноречиво проявляется несоответствие между фиктивной

экономикой и экономикой реальной. Именно этот диссонанс и защищает нас от

реальной катастрофы производительной экономики.

     Хорошо это или плохо? Это то же самое, что несоизмеримость между

орбитальной войной и территориальными войнами. Последние продолжаются

повсеместно, но ядерная война при этом не разражается. Однако если бы не эта

несоизмеримость, ядерный конфликт уже давно бы произошел. Мы живем под бомбами,

которые не взрываются, и виртуальными катастрофами, ко-

[41]

торые не разражаются. Это и международный биржевой и финансовый крах, и ядерное

столкновение, и бомба долгов стран Третьего мира, и демографическая бомба.

Можно, конечно, предсказать, что в один прекрасный день все это неминуемо

взорвется, как предсказывают сейсмическое сползание Калифорнии в Тихий океан в

ближайшие 50 лет. Но факты говорят о том, что мы находимся в таком положении,

когда взрыва не происходит. Единственная реальность - это безудержный

орбитальный кругооборот капитала, который, если и завершится обвалом, не

повлечет за собой существенного нарушения равновесия в реальной экономике (в

отличие от кризиса 1929 года, когда противоречия между двумя экономиками еще не

были столь значительными). Без сомнения, так происходит потому, что сфера

спекулятивных оборотных капиталов уже настолько автономна, что сами ее

конвульсии не оставляют никаких следов.

     Они, однако, оставляют убийственный след в экономической науке, совершенно

безоружной перед лицом этого взрыва своего объекта. Также безоружны и теоретики

войны. Ибо на войне бомба тоже не взрывается, а сама война подразделяется на

всеобщую виртуальную войну на космической орбите и многочисленные реальные войны

на земле. У этих двух разновидностей войны разный масштаб и разные правила; то

же самое можно сказать и об экономике виртуальной и экономике реальной. Нам надо

привыкнуть к

[42]

этому разделению, к миру, в котором господствуют такие несоответствия. Конечно

же, был кризис 1929 года, был и атомный взрыв в Хиросиме - моменты настоящего

краха и столкновения, но ни капитал не переходил из кризиса в кризис все большей

глубины, как того хотелось Марксу, ни война - от столкновения к столкновению.

     Событие происходит единожды, и на этом - все. Продолжение - уже нечто

совсем другое: гиперреализация и крупного финансового капитала, и средств

массового уничтожения - все это находится у нас над головами, в векторном

пространстве, ускользающем не только от нас, но и от самой реальности;

гиперреализованные войны и деньги вращаются в недоступном пространстве, которое

оставляет мир таким, какой он есть. В конечном итоге, экономика продолжает

производить, в то время как малейшего логического следствия из колебаний

фиктивной экономики было бы достаточно, чтобы ее уничтожить (не забудем, что

объем товарообмена сегодня в 45 раз уступает объему перелива капитала). Мир

продолжает существовать при том, что высвобождения тысячной доли ядерной мощи

хватило бы на то, чтобы его уничтожить. Третий мир, как и два других, выживает,

тогда как достаточно было бы малейшей робкой попытки взыскать с него долги,

чтобы прекратились все поставки. Впрочем, долг начинает приобретать орбитальный,

циклический характер, перемещаясь по кругу из одного банка в другой, из одной

страны в другую - ту,

[43]

которая вновь обретает его, так что в конце концов о нем благополучно забудут,

выведут на орбиту, как атомные отходы и многое другое, и он, долг, будет

великолепно на этой орбите крутиться. Эти отсутствующие оборотные капиталы и это

негативное богатство в какой-то момент, несомненно, начнут котироваться на

бирже.

     Когда долг становится слишком обременительным, его взрывают в виртуальном

пространстве, где он выступает в роли катастрофы, замороженной на своей орбите.

Долг становится спутником Земли, подобно тому, как миллиарды свободного капитала

превратились в груду - спутник, неустанно вращающийся вокруг нас. И, без

сомнения, это к лучшему. Пока они вращаются, пусть даже взрываясь в своем

пространстве (как это было с миллиардами, потерянными во время краха 1987 года),

мир остается неизменным, а это лучшее, на что можно надеяться. Потому что

надежда примирить фиктивную экономику с реальной утопична: эти свободно

обращающиеся миллиарды долларов невозможно переместить в реальную экономику,

что, впрочем, является большой удачей, ибо если бы каким-то чудом они оказались

вложены в производство, это стало бы настоящей катастрофой. Оставим и

виртуальную войну на ее орбите, ибо именно там она нас защищает: благодаря своей

крайней абстрактности и чудовищной эксцентричности, ядерное оружие оказывается

нашей лучшей защитой. И мы привыкаем жить в тени таких наростов, как орби-

[44]

тальная бомба, финансовая спекуляция, мировой долг, перенаселение (для которого

пока не найдено орбитального решения, но надежда не потеряна). В том виде, как

они есть, они изгоняются в своем избытке, даже в своей гиперреальности и

оставляют мир в какой-то мере невредимым, освобожденным от своего двойника.

     Сегален говорил, что, начиная с того момента, когда действительно узнали,

что Земля - сфера, путешествие перестало существовать, потому что удаляться от

какой-либо точки сферы означает к этой же точке приближаться. На сфере

линейность приобретает странную кривизну, кривизну однообразия. С тех пор, как

астронавты начали вращаться вокруг Земли, каждый стал тайком вращаться вокруг

самого себя. Началась орбитальная эра, пространство которой великолепным образом

составляет телевидение и многое другое, подобно тому, как круговорот молекул и

спиралей ДНК составляет тайну наших клеток. С началом первых орбитальных

космических полетов завершилось освоение мира, но сам прогресс стал круговым, а

человеческая вселенная превратилась в огромную орбитальную станцию. Как сказал

Сегален, начинается "туризм" - нескончаемый туризм людей, которые, строго

говоря, не путешествуют, а двигаются по кругу в замкнутом пространстве. Экзотика

умерла.

     Тезис Сегалена приобретает более широкий смысл. Перестает существовать не

только путешествие, т. е. постижение Земли, но и физика

[45]

и метафизика поступательного движения; от них остается лишь циркуляция, а все

то, что предназначалось для возвышения, превосходства, устремления в

бесконечность - знание, техника, сознание - искусно отклоняется, дабы выйти на

орбиту. Переставая быть совершенными в своих замыслах, эти области начинают

создавать для себя постоянную орбиту. Таким образом, и информация орбитальна:

это знание, которое никогда больше не превзойдет само себя, не отразится в

бесконечности, но и не коснется земли, ибо не имеет на ней надежной пристани,

где можно бросить якорь. Все это движется, вращается, совершая порой совершенно

бесполезные обороты (но вопрос о полезности более не стоит), и разрастается с

каждым оборотом, с каждым витком спирали. Телевидение - это изображение, которое

больше ни о чем не помышляет и которое не имеет больше ничего общего с

реальностью. Это - круговая орбита. Атомная бомба - будь она спутником или нет -

также явление орбитальное: она не перестанет преследовать Землю, оставаясь на

своей траектории, но она не создана и для того, чтобы поразить Землю: она не

есть завершенная бомба; эта бомба не окончит своего существования (по крайней

мере, на это надеются); она там, на орбите, и этого вполне достаточно для

терроризирования, по крайней мере, для устрашения. Она не заставляет даже думать

об ужасах разрушения, поскольку само разрушение представляется невероятным; она

просто находится там,

[46]

на орбите, в подвешенном состоянии и бесконечном повторении. То же самое можно

сказать о евродолларах и об обращающихся денежных массах... Все становится

спутником; похоже и сам наш мозг уже вне нас, он витает вокруг в бесчисленных

ветвлениях круговых электромагнитных волн.

     И это не из области научной фантастики. Это просто обобщение теории Мак-

Люэна о "развитии человека". Все, что есть в человеческом существе - его

биологическая, мускульная, мозговая субстанция, - витает вокруг него в форме

механических или информационных протезов. Просто у Мак-Люэна все это

представлено   как   позитивная   экспансия,   как универсализация человека

через его опосредованное развитие. И все это весьма оптимистично. В

действительности же, вместо того, чтобы концентрически вращаться вокруг тела,

все эти функции превратились в сателлиты, расположившиеся в эксцентрическом

порядке. Они сами вывели себя на орбиту, и человек сразу же оказался в состоянии

эксцесса и эксцентричности относительно этой орбитальной экстравертности своих

собственных функций, своей собственной технологии. Человек вместе со своей

планетой Земля, со своим ареалом, со своим телом сегодня сам стал спутником тех

самых сателлитов, которые он же создал и вывел на орбиту. Из превосходящего он

стал чрезмерным.

[47]

     Но сателлитом становится не только тело человека, чьи функции, выходя на

орбиту, принуждают его к этому. Все функции нашего общества, в особенности,

высшие функции, отделяются и выходят на орбиту. Война, финансовые сделки,

техносфера, коммуникации становятся сателлитами в непостижимом пространстве,

повергая в запустение все остальное. Все, что не достигает орбитального

могущества, обречено на запустение, отныне не подлежащее обжалованию, потому что

нет больше прибежища в каком-либо превосходстве.

     Мы находимся в эре невесомости. Наша модель - космическая ниша,

кинетическая энергия которой аннулирует энергию Земли. Центробежная энергия

многочисленных технологий освобождает нас от всякой силы тяготения и наделяет

нас бесполезной свободой движения. Свободные от всякой плотности и гравитации,

мы вовлечены в орбитальное движение, которое рискует стать вечным.

     Мы существуем не среди возрастания, но среди наростов. Мы живем в обществе

размножения, в обществе того, что продолжает возрастать и что невозможно

измерить, того, что развивается, не обращая внимания на свою природу, чьи

результаты разрастаются с исчезновением причин, что ведет к необычайному

засорению всех систем, к разрушению посредством эксцесса, избытка

функциональности, насыщения. Лучше всего это можно сравнить с процессом

распростране-

[48]

ния раковых метастазов: утрата телом правил органической игры ведет к тому, что

тот или иной набор клеток может выражать свою неукротимую и убийственную

жизнеспособность, не подчиняясь генетическим командам, и неограниченно

размножаться.

     Это уже не критическое состояние: кризис всегда связан с причинностью, с

нарушением равновесия между причиной и следствием; он может разрешиться или не

разрешиться посредством исправления причин. В нашей же ситуации причины сами

перестают быть четкими, они уступают место интенсификации процессов в пустоте.

     Коль скоро в системе возникает дисфункция, неподчинение известным законам

функционирования, имеется и перспектива решения за счет выхода за пределы. Но

такое решение не представляется возможным, когда система сама вышла за свои

пределы, когда она превзошла свои собственные цели и когда для нее уже нельзя

найти никакого лекарства. Пустота никогда не бывает трагичной, насыщение всегда

фатально; оно порождает одновременно и столбняк, и инертность.

     Прежде всего поразительна непомерная "тучность" всех современных систем,

эта, как говорит о раке Сьюзен Зонтаг, "дьявольская беременность", присущая

нашим механизмам информации, коммуникации, памяти, складирования, созидания и

разрушения, механизмам столь избыточным, что они заранее застрахованы от какого-

либо использования. В действительности не мы покончили

[49]

с потребительской стоимостью, а сама система ликвидировала ее путем

перепроизводства. Произведено и накоплено столько вещей, что они просто не

успеют сослужить свою службу (что является великим благом, когда речь идет об

атомных вооружениях). Написано и распространено столько знаков и сообщений, что

они никогда не будут прочитаны. К счастью для нас! Ибо даже с той малой частью,

которую мы абсорбируем, с нами происходит нечто, подобное казни на электрическом

стуле.

     Этой необычайной бесполезности присуща некая особая тошнота. Тошнота,

испытываемая миром, который размножается, гипертрофируется и никак не может

разродиться. Все мемуары, все архивы, вся документация не в состоянии

разродиться одной-единственной идеей; все эти планы, программы, решения не могут

разрешиться каким-либо событием; все изощренное оружие не может разрешиться

войной!

     Это насыщение превосходит эксцесс, о котором говорил Батай и который все

общественные формации всегда умели разрушать в результате бесполезных чрезмерных

трат. У нас нет возможности истратить все накопленное, и нам не остается ничего,

кроме медленной или быстрой декомпенсации, так как каждый фактор ускорения,

играя роль фактора инертности, приближает нас к точке апогея инертности. И

ощущение катастрофы есть предчувствие достижения этой точки.

[50]

     Этот двойной процесс парализации и инертности, ускорения в пустоте,

избыточности производства при отсутствии социального содержания и конечных

целей, отражает и двойственный феномен, который принято приписывать кризису:

инфляция и безработица.

     Традиционные инфляция и безработица составляют переменные, входящие в

уравнение роста: на этом уровне кризиса нет - есть лишь неупорядоченные

процессы, а сама их неупорядоченность является тенью органической целостности.

Ныне аномалия приобретает весьма тревожный характер. Она - не явный симптом, а

странный знак упадка, нарушения правил какой-то тайной игры или, по меньшей

мере, чего-то, нам неизвестного. Возможно, это эксцесс конечной цели, но мы

ничего об этом не знаем. Что-то от нас ускользает, мы сами скрываемся в

невозвратности, мы прошли некую точку обратимости, предметной противоречивости и

живьем вступили в космос непротиворечивости, увлеченности, экстаза, удивления

перед необратимыми процессами, впрочем, не имеющими смысла.

     Но есть нечто другое, гораздо более ошеломляющее, чем инфляция. Это -

оборот денежной массы, охватывающий Землю своей круговой орбитой. Единственный

настоящий искусственный спутник - монета, ставшая чистым артефактом, обладающая

поразительной мобильностью, мгновенной обращаемостью, и нашедшая, наконец,

[51]

свое настоящее место, еще более необычное, чем фондовая биржа: орбиту, где она

всходит и заходит, подобно искусственному солнцу.

     И безработица тоже изменила смысл. Это уже не стратегия капитала (резервная

армия), не критический фактор в игре социальных отношений. Иначе, при том, что

напряженность уже превзошла все пределы, безработица привела бы к неслыханным

потрясениям. Что же происходит сегодня? Безработица тоже стала разновидностью

искусственного спутника; это - сателлит инертности, масса, заряженная даже не

отрицательным зарядом, но статическим электричеством, та все более возрастающая

часть общества, которая застывает.

     За ускорением обращаемости и обмена, за ожесточением движения что-то внутри

нас, в каждом из нас, ослабевает вплоть до исчезновения из обращения. И тогда

все общество начинает вращаться вокруг этой точки инертности, как если бы полюса

нашего мира сблизились и в то же время короткое замыкание повлекло бы мощные

эффекты и истощение потенциальной энергии. В данном случае речь идет уже не о

кризисе, а о фатальном событии, о замедленной катастрофе.





     В этом смысле нет никакого парадокса в том, что экономика с триумфом

возвращается на повестку дня. Можно ли еще говорить об экономике? Эта ее

кажущаяся актуальность не имеет более того смысла, как в классическом или

марксистском анализе. Ибо ее движущей силой

[52]

не является более ни инфраструктура материального производства, ни

суперструктура; это - распад структуры стоимости, дестабилизация рынка и

реальной экономики, триумф экономики, освободившейся от идеологий, от

общественных наук, от истории, триумф экономики, освобожденной от экономических

законов и предоставленной чистой спекуляции, виртуальной экономики, свободной от

экономики реальной (конечно же, не в реальном, а в виртуальном смысле, но ведь

сегодня правит бал не реальность, а виртуальность); это - триумф вирусной

экономики, сходной с другими вирусными процессами. Экономика становится ареной

современной жизни именно в качестве арены спецэффектов, непредсказуемых

результатов иррациональной игры.





     Конец политической экономии, о котором мы так мечтали вместе с Марксом,

заключается, в соответствии с неумолимой логикой кризиса капитала, в уничтожении

классов и в прозрачности социальных перегородок. Позднее мы мечтали о том же,

отрицая сами постулаты и экономической науки и марксистской критики по одной и

той же причине: это альтернатива, отрицающая всякий примат экономического или

политического; экономика при этом оказывается просто-напросто упраздненной, как

эпифеномен, побежденный своим собственным подобием и высшей логикой.

[53]

     Сегодня даже нет надобности мечтать об этом: политическая экономия

кончается на наших глазах, превращаясь в трансэкономику спекуляции, которая

забавляется своей собственной логикой - закон стоимости, законы рынка,

производство, прибавочная стоимость, классическая логика капитала, но которая не

несет в себе более ничего экономического или политического. Это - чистая игра с

изменчивыми и произвольными правилами, катастрофическая игра.

     Политическая экономия, таким образом, вероятно, подошла к своему концу, но

не так, как ожидалось, а разрастаясь до пародии на самое себя. Спекуляция - не

прибавочная стоимость, это высшая точка стоимости, не опирающаяся ни на

производство, ни на его реальные условия. Это чистая и пустая форма, вымаранная

форма стоимости, играющая только на своем поле кругового движения - орбитального

вращения. Нарушая свою собственную стабильность самым чудовищным и в какой-то

мере ироничным образом, политическая экономия закрывает путь всякой

альтернативе. Что можно противопоставить этому чрезмерному вздутию цен, по-

своему пополняющему энергию покера, потлача, этому проклятию перехода к

эстетической и безумной фазе политической экономии? Этот неожиданный финал, этот

фазовый переход, эта кривая продольного изгиба, в сущности, куда оригинальнее

всех наших политических утопий.

     

     

     

[54]

     

     СУДЬБОНОСНЫЕ СОБЫТИЯ

     

     Итак, чье же совместное торжество имеет место? Терроризм как форма

трансполитики, СПИД и рак как форма патологии, транссексуал и трансвестит как

единство сексуальной и этической формы. Только эти формы вызывают сегодня

возбуждение. Ни сексуальная свобода, ни политические споры, ни органические

болезни, ни даже войны с применением обычного оружия больше никого не интересуют

(что касается войн, то здесь сложилась очень удачная ситуация: многие войны не

разразились, по-видимому, именно потому, что просто никто не обратил бы на них

внимания). Настоящие фантазмы в другом. Они именно в этих трех формах, каждая из

которых - результат нарушения основного принципа действия и сочетания эффектов,

из него вытекающего. Каждая из этих форм - терроризм, маскарад или рак -

соответствует ужесточению политической, сексуальной или генетической игры и в то

же время

[55]

недостаточности и распадению кодов, присущих, соответственно, политике, сексу и

генетике.

     Все эти вирусные, чарующие, индифферентные формы приумножены вирулентностью

изображений, ибо все современные средства массовой информации сами обладают

вирусной силой и их вирулентность заразительна. Мы существуем внутри культуры

иррадиации тел и умов знаками и образами, и если эта культура дает самые

прекрасные результаты, то стоит ли удивляться, что она производит и самые

убийственные вирусы? Облучение тел началось в Хиросиме, но оно продолжается

подобно нескончаемой эпидемии в виде излучения, испускаемого средствами массовой

информации, образами, знаками, программами, сетями.





     Мы испорчены так называемыми судьбоносными событиями, событиями

сверхзначимыми, этим видом неуместного межконтинентального неистовства, которое

затрагивает не отдельные личности, институты, государства, а целые поперечные

структуры: секс, деньги, информацию, коммуникации.

     СПИД, крах, компьютерные вирусы, терроризм не являются более

взаимозаменяемыми, они связаны родственными узами. СПИД - разновидность краха

сексуальных ценностей; вычислительные машины сыграли "вирусную" роль в крахе на

Уолл-стрит, но поскольку они тоже заражены,

[56]

их подстерегает крах информационных ценностей. Заражение активно не только

внутри каждой системы, оно переходит из одной системы в другую. И весь этот

комплекс вращается вокруг одной главной фигуры, которая и есть катастрофа.

Разумеется, признаки этого разлада были заметны уже давно: СПИД в эпидемической

фазе, крах в образе своего знаменитого предшественника 1929 года и постоянно

присутствующего риска, 20-летняя история электронного пиратства и аварий. Но

симбиоз всех этих эпидемических форм и их почти одновременный переход в

состояние скоротечной аномалии создают необычную ситуацию. В коллективном

сознании их эффекты не обязательно одинаковы: СПИД может переживаться как

настоящая катастрофа, крах же, напротив, является скорее игрой в катастрофу; что

же касается электронного вируса, он может иметь драматические последствия, но от

этого он не становится менее смехотворным, не теряет своей ироничности, так что

веселье, которое способна вызвать внезапно обрушившаяся на компьютеры эпидемия

по крайней мере в воображении, вполне оправдано (речь, разумеется, не идет о

специалистах).

     Тому же результату способствуют и другие аспекты. Искусство, которое

находится всецело во власти подделок, копий, симуляции при наличии в то же время

безудержного избыточного рынка искусства, являет собой подлинный метастаз тела,

облученного деньгами. Терроризм -ничто так не похоже на цепную реакцию

терроризма в

[57]

нашем облученном обществе (кстати, облученном - чем? Переохлаждением от

довольства, безопасности, информации и коммуникаций? Распадом символических

ядер, основных правил общественного согласия? Кто знает...), как реакция,

вызванная СПИДом, рейдерами [скупщиками акций], фанатиками-программистами.

Заразительность терроризма, его притягательность столь же загадочны, как и у

всех перечисленных явлений. Когда разработчик логической схемы вводит неверную

команду, портящую программное обеспечение, используя разрушительную силу этой

команды в качестве средства давления, разве он не берет в заложники операционную

систему со всеми ее функциями? И разве рейдеры не захватывают в заложники

предприятия, спекулируя на их гибели и воскрешении на бирже? Все эти действия

осуществляются по той же модели, что и терроризм (заложники, как и акции, и

картины, имеют свою котировку), но с таким же успехом можно и терроризм

интерпретировать как модель СП ИД а, электронного вируса или биржевых махинаций.

Ни одно из этих явлений не имеет привилегий перед другими - они образуют единое

созвездие. Свежей иллюстрацией этому служит дискета с информацией о СПИДе,

которая сама содержит вирус, разрушающий компьютеры.

     Научная фантастика? Едва ли. В области информации и коммуникаций ценность

сообщения та же, что и у чистого движения, поскольку оно переходит от

изображения к изображению, с

[58]

экрана на экран. Все мы наслаждаемся, как спектаклем, этими новыми центробежными

ценностями - биржа, рынок искусств, рейдеры. Мы наслаждаемся, видя во всем этом

зрелищный, приукрашенный образ капитала, его эстетический психоз. В то же время

мы используем тайную патологию этой системы, вирусы, которые прививаются этой

прекрасно налаженной машине и разлаживают ее. Но на самом деле вирусы - часть

гиперлогической связи наших систем, они заимствуют у этих систем все пути и даже

прокладывают новые (компьютерные вирусы приближаются к границам сетей, не

предусмотренным самими сетями). Вирусы являются выражением убийственной

прозрачности информации, распространяющейся по всему миру. СПИД - это эманация

убийственной прозрачности секса в масштабе целых групп. Биржевые крахи -

выражение убийственной прозрачности победы одной экономики над другой,

молниеносного смещения ценностей, которое и являет собой основу высвобождения

производства и товарообмена. Все эти процессы, раз вырвавшись на свободу,

вступают в фазу переохлаждения, подобного ядерному переохлаждению, которое и

служит ему прототипом. В этом переохлаждении событийных процессов немалая доля

привлекательности для нашего времени.





     Очарование таится и в непредсказуемости этих процессов. Во всяком случае

любое предвидение вызывает желание его опровергнуть. Часто

[59]

эту роль исполняет событие. Есть события, которые могут предвидеть, но которые

позволяют себе любезность не происходить; они являются изнанкой тех событий,

которые происходят без предупреждения. Следует спорить по поводу случайных

возвратов, как, например, возвращение любви, держать пари по поводу перечня

событий. Если вы проиграете, вы, по крайней мере, испытаете удовольствие, бросив

вызов объективной глупости вероятностей. Спор - это жизненная функция, часть

генетического достояния общества.

     Единственная подлинно интеллектуальная функция та, которая играет на

противоречии, на иронии, на противоположности, на недостатках, на обратимости,

которая никогда не будет повиноваться закону и очевидности. И если сегодня

интеллектуалам нечего сказать, то это потому, что ироническая функция

ускользнула от них, ибо они твердо стоят на платформе нравственного,

политического или философского сознания, тогда как игра изменилась, и вся

ирония, вся радикальная критика ушла на сторону случайности, вирулентности,

катастрофы, случайных или систематических изменений. Это новое правило игры -

принцип неопределенности, преобладающий сегодня во всем и являющийся источником

острого интеллектуального и, без сомнения, духовного наслаждения. Например,

когда вирусы атакуют компьютеры, что-то в нас содрогается от ликования перед

событиями такого рода, но не из-за извращенного пристрастия к катаст-

[60]

рофам такого рода и не от влечения к худшему, а потому, что здесь обнажается

нечто фатальное, чье появление всегда вызывает у человека прилив экзальтации.

Когда речь заходит о реальном, один и тот же знак определяет появление и

исчезновение чего-либо; звезды влекут за собой мрак, логика, породившая триумф

некоей системы, властна эту систему разрушить.

     Фатальность - противоположность случайности. Случайность пребывает на

периферии системы, фатальность - в самой ее сердцевине (но фатальное не всегда

является бедственным, и непредвиденное может таить в себе очарование). Не

исключено, что мы вновь отыщем, пусть в гомеопатических дозах, что-то

дьявольское даже в малых аномалиях, в ничтожных отклонениях от правил, которые

изменяют к худшему нашу вероятностную вселенную.

     Можно ли всякий раз рассчитывать на заданный перечень событий? Естественно,

нет. Ведь очевидность никогда не бывает достоверной. Сама истина, в силу своей

неоспоримости, теряет свое лицо, сама наука теряет собственное седалище, которое

остается приклеенным к креслу. Предположение о том, что статистическая истина

всегда может быть опровергнута - вовсе не школярская гипотеза. Это - надежда,

исходящая из самой сути коллективного гения зла.

     Когда-то говорили, что массы безмолвствуют. Это молчание было свойственно

прошлым поколениям. Ныне массы воздействуют не отступниче-

[61]

ством, а заражением. Своей причудливой фантазией они заражают опросы и прогнозы.

Определяющими факторами являются уже не воздержание и молчание - проявления

нигилистические, а использование массами самих пружин неуверенности. Они

великолепно пользовались своим добровольным рабством, отныне они играют на своей

невольной неуверенности. Это означает, что без ведома экспертов, которые их

изучают, и манипуляторов, которые думают, что влияют на них, массы поняли, что

политическое виртуально мертво, но что теперь им дано сыграть в новую игру -

столь же возбуждающую, как игра на колебаниях биржи, игру, где они с необычайной

легкостью могут подчинить себе общественность, харизмы, престиж, размер

изображений. Их умышленно развратили и лишили убеждений, чтобы сделать из них

новую добычу теории вероятностей; сегодня они искажают все изображения и

насмехаются над политической достоверностью. Они играют в то, во что их научили

играть, - в биржу цифр и изображений, во всеобщую спекуляцию, играют с присущим

спекулянтам аморализмом. Перед лицом глупой уверенности и непреклонной

банальности цифр массы, с точки зрения социологии, воплощают в себе принцип

неопределенности. Если система власти организует, как умеет, статистический

порядок (а социальный порядок сегодня является статистическим), то массы втайне

заботятся о статистическом беспорядке.

[62]

     Именно эта предрасположенность к чему-то ироническому, дьявольскому,

обратимому, вирулентному позволяет надеяться на какие-то небывалые последствия.





     В современном обществе происходят только недостоверные, маловероятные

события. Раньше предназначение события заключалось в том, чтобы произойти, ныне

- в том, чтобы быть произведенным. Оно всегда происходит в виде виртуального

артефакта, травести опосредованных форм.

     Информационный вирус, за 5 часов разрушивший научную и военную сеть США,

быть может был ничем иным, как экспериментом самих американских военных

спецслужб. Так или иначе, событие одновременно и свершившееся, и мнимое, будь то

подлинный несчастный случай, свидетельствующий о несомненной вирулентности

вирусов, или же стопроцентная симуляция, говорящая о том, что сегодня наилучшая

стратегия - это стратегия рассчитанной дестабилизации и обмана. Где же разгадка

этой истории? Если даже гипотеза об экспериментальной симуляции верна, она вовсе

не гарантирует владение ситуацией. Вирус-тест может стать вирусом-разрушителем.

Никто не в состоянии контролировать цепные реакции. Мы имеем дело не с

инсценированным несчастным случаем, а с несчастным случаем инсценировки. С

другой стороны, известно, что любой несчастный случай или

[63]

природная катастрофа могут быть истолкованы как террористический акт и наоборот.

Чрезмерности гипотез нет предела.

     В соответствии с вышесказанным вся система в целом является

террористической. Ибо террор - не столько ужас насилия и несчастий, сколько ужас

неуверенности и устрашения. Некогда группа, инсценировавшая вооруженное

ограбление, навлекала на себя более суровое наказание, чем то, которое

полагалось за реальное ограбление: покушение на сам принцип реальности

представляет собой более серьезное нарушение, чем реальная агрессия.





     Из всего этого возникает огромная неуверенность, которая пребывает в самом

сердце операционной эйфории. Науки предвосхитили эту паническую ситуацию:

исчезновение соответствующих позиций субъекта и объекта в экспериментальном

интерфейсе порождает конечный статус неопределенности в том, что касается

реальности объекта и объективной реальности знания. И сама наука, кажется,

попала под влияние странных аттракторов. То же самое можно сказать и об

экономике, чье воскрешение, видимо, связано с полной непредсказуемостью, царящей

в ней, и о внезапной экспансии информационной техники, связанной с

неопределенностью имеющихся знаний.

     Являются ли все эти технические средства получающей стороной реального

мира? Весьма сомнительно. Цель науки и техники скорее в том,

[64]

чтобы столкнуть нас с совершенно нереальным миром, существующим вне принципа

истины и реальности. Современная революция - это революция неопределенности.

     Мы весьма далеки от того, чтобы принять ее. Парадокс состоит в том, что мы

надеемся ее избежать, наращивая информацию и коммуникации и делая тем самым

неопределенность в отношениях еще более острой. Увлекательный бег вперед: погоня

за техникой и ее порочными последствиями, за человеком и продуктом его

клонирования, бег по ленте Мебиуса только начинается.

     

     

     

[65]

     

     ОПЕРАЦИОННАЯ БЕЛИЗНА

     

     Парадоксально, но эта неуверенность является результатом избытка

позитивного и неуклонного снижения уровня негативного. Нашим обществом овладела

какая-то разновидность белокровия, нечто подобное разложению негативного в

залитой светом эйфории. Ни Революция, ни философия Просвещения, ни критическая

утопия не способствовали преодолению противоречий, и если те или иные проблемы

все же решались, то это происходило только за счет нарушения негативного

баланса, рассеивания отрицательной энергии в сторону симуляции, целиком  

направленной на позитивность и искусственность, путем установления окончательной

прозрачности. Это немного напоминает человека, потерявшего свою тень: то ли он

стал прозрачным от света, который проходит сквозь его тело, то ли освещен со

всех сторон и беззащитен под лучами всевозможных источников света. Так и мы

словно освещены со всех сторон техникой,

[66]

образами, информацией и, не имея возможности преломить этот свет, тем самым

обречены на белую деятельность, на белую общность, на побеление наших тел, как и

денег, мозга, памяти, на общую антисептику. Мы обеляем насилие, историю,

осуществляя гигантский маневр эстетической хирургии, так что не существует более

ничего, кроме общества и индивидуумов, которым возбраняются необузданность и

негативные проявления. Все, что невозможно опровергнуть как таковое, обречено на

нерешительность и бесконечное притворство.





     Мы в полной мере испытываем на себе некое хирургическое принуждение,

направленное на избавление вещей от их негативных черт и на то, чтобы они

достигли идеального состояния посредством синтезирующей операции. Это - хирургия

Семинарская и святоотеческая библиотеки
Пожелания, исправления и дополнения присылать по адресу: otechnik@narod.ru

Вернуться к оглавлению раздела | Перейти к главной странице