Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки

Семинарская и святоотеческая библиотеки


     Смута  в  умах очень скоро  перешла в смуту  на деле. С первого  же дня

царствования Шуйского  началась  эта смута  и  смела  царя, как раньше смела

Бориса  и  Лжедмитрия.  Но  теперь,  во  время  Шуйского,  смута имеет  иной

характер,  чем имела  она прежде. Прежде  она была, так  сказать, дворцовой,

боярской  смутой.  Люди,  стоявшие  у   власти,  спорили  за  исключительное

обладание ею  еще  при  Федоре, чувствуя,  как будет  важно это  обладание в

момент  прекращения династии.  В этот  момент победителем  остался  Борис  и

завладел престолом. Но затем и  его уничтожила придворная боярская  интрига,

действовавшая, впрочем, средствами не одной  придворной жизни,  а вынесенная

наружу,  возбудившая  народ.  В  этой  интриге,  результатом которой  явился

самозванец, таким  образом,  участвовали народные массы, но  направлялись  и

руководились они, как неразумная сила, из той  же дворцовой  боярской среды.

Заговор,   уничтоживший    самозванца,   равным   образом    имел   характер

олигархического замысла, а не народного движения. Но далее дело пошло иначе.

Когда  олигархия  осуществилась,  то  олигархи  с  Шуйским  во  главе  вдруг

очутились лицом  к  лицу  с  народной  массой. Они не раз  для  своих  целей

поднимали эту  массу;  теперь,  как будто  приучась к  движению,  эта  масса

заколыхалась,  и уже не  в качестве простого орудия,  а  как стихийная сила,

преследуя какие-то  свои  цели.  Олигархи почувствовали, что нити  движений,

которые они привыкли держать  в своих руках, выскользнули из их рук, и почва

под их ногами заколебалась. В тот  момент, когда они думали почить на лаврах

в  роли  властей  Русской  земли,  эта  Русская  земля   начала  против  них

подниматься. Таким  образом, воцарение  Шуйского может  считаться поворотным

пунктом в истории нашей смуты: с этого момента из смуты в высшем классе  она

окончательно  принимает   характер  смуты  народной,  которая   побеждает  и

Шуйского, и олигархию.

     Если следить хронологически, постепенно за развитием смуты в этот новый

период,  то  невольно  теряешься в массе подробностей, но, внимательно к ним

присматриваясь, получаешь возможность различить здесь три основных факта: 1)

первоначальное движение  против Шуйского, в котором первая роль  принадлежит

Болотникову;  2) появление тушинского  вора  и борьба Москвы с Тушином и  3)

иноземное вмешательство в смуту. Эти факты, однако,  не сменяются постепенно

один  другим,  а  развиваются часто  параллельно,  рядом. Когда  Болотников,

потеряв  шансы на успех, сидит  еще  крепко  в осаде  от  Шуйского, является

тушинский вор; в разгаре  борьбы  Шуйского с вором являются на  Руси шведы и

поляки.

     Обратимся   сначала  к  первому  из  указанных  фактов  --  к  движению

Шаховского  и  Болотникова. Еще  не  успели убрать с  Красной  площади  труп

Лжедмитрия,  как  разнесся слух,  даже  в самой Москве, как  это ни  кажется

странным,  что убили во  дворце не Дмитрия, а кого-то другого. Еще ранее,  в

самый  день переворота,  один из  приверженцев  самозванца, Михаил Молчанов,

бежал  из  Москвы,  пробрался  к  литовской  границе  и  явился   в   Самбор

распространять слухи о спасении царя. На себя брать роль самозванца Молчанов

вовсе не желал, а подыскивал кого-нибудь другого, кто решился бы выступить в

такой роли и был бы к ней способен.

     Слухи  о  Дмитрии  сделали  положение  Шуйского   сразу  очень  шатким.

Недовольных  было очень много, и они хватались за  имя Дмитрия; одни потому,

что искренно верили в спасение его при перевороте, другие потому,  что кроме

его имени не было другого  такого, которое  могло бы  их соединить и придать

восстанию  характер  законной  борьбы за  правду.  Одновременно  со слухами,

распускаемыми Молчановым, такие же слухи появились в северских городах и там

всего   раньше  вызвали  действительную  смуту.  Князь  Григорий  Шаховской,

приверженец Лжедмитрия, сосланный за это на воеводство в Путивль, немедленно

показал Шуйскому неудобство такого рода наказания. Он объявил в Путивле, что

Дмитрий жив, и сразу поднял против Шуйского весь город во имя этого Дмитрия.

По примеру Путивля очень скоро поднимаются и  другие северские города, между

прочим Елец и Чернигов.  В Чернигове начальствовал князь Андрей Телятевский,

который год  тому  назад  долго  не  хотел перейти на  сторону Лжедмитрия, а

теперь, когда  Лжедмитрий был убит, сразу переходит на сторону его призрака,

не зная еще, когда и где этот призрак  воплотится. Это его, быть может, и не

особенно интересовало,  потому что поднялся он  за Дмитрия  исключительно по

неприязни  к  Шуйскому.  Когда  затем  царские  войска,  посланные  усмирить

мятежные города, были мятежниками разбиты, то к  движению против Шуйского на

юг  примкнули  и  другие  города, в числе их Тула  и Рязань. Дальше возникли

беспорядки  в  поволжских  городах. В Перми явилась  смута  между  войсками,

набранными для царя; они начали побивать друг друга и разбежались со службы.

В  Вятке  открыто бранили Шуйского и сочувствовали Дмитрию, которого считали

живым.  Во  многих  местностях  поднимались  крестьяне  и   холопы.  Смутами

пользовались  инородцы,  обрадованные  случаем  сбросить с  себя  подчинение

русским. Они действовали заодно с крестьянскими шайками. Мордва, соединясь с

холопами  и  крестьянами,  осадила  Нижний  Новгород.  В  далекой  Астрахани

поднялся  на царя  народ  и  казаки.  В самой Москве было заметно брожение в

народе, хотя не доходившее до возмущения, но очень беспокоившее Шуйского.

     Все эти волнения, происходя в разных местностях без всякой связи одно с

другим, различаются  и мотивами, и деятелями: в них  участвуют  люди  разных

сословий   и  положений,  и  преследуются  очень  разнообразные  цели.  Всех

серьезнее  было движение  на  юге,  в Северской  земле.  В центре его  стоял

первоначально  Шаховской.  Поднял он  движение во имя Дмитрия, но не находил

человека, который  взял  бы  на  себя его  роль,  а  такой человек  был  ему

необходим, иначе движение в народе могло заглохнуть.

     Боясь этого и узнав, что  Молчанов выдавал  себя  за Дмитрия, Шаховской

звал его к  себе, но  Молчанов не ехал, и  поднятое дело грозило неудачей. В

это  время  случай послал  Шаховскому  выдающуюся энергией  и способностями,

любопытную  личность   Ивана   Болотникова.  Жизнь   этого  человека   полна

приключений:  он  был  холопом князя  Телятевского,  как-то  попал  в плен к

татарам,  был  продан туркам  и несколько  лет работал в Турции на  галерах.

Затем неизвестно  как  освободился оттуда и  попал  в Венецию. Из Венеции он

пробрался через Польшу на Русь, но в Польше его задержали. Там он встретился

с Молчановым, и тот нашел его пригодным для своих дел человеком, сблизился с

ним и послал его в Путивль к Шаховскому. Шаховской принял Болотникова хорошо

и поручил  ему целый отряд. Болотников скоро нашел легкое средство увеличить

свой отряд.  Он призывает под свои знамена скопившихся на Украйне  подонков:

гулящих  людей, разбойников, беглых крестьян, холопей,  -- обещает им именем

несуществующего Дмитрия прощение  и  льготы. Рассылая своих  агентов и  свои

грамоты, он  везде,  где  может,  поднимает низшие классы  не только  против

Шуйского  и не только  за  Дмитрия, но и против высших классов  и этим самым

сообщает смуте до некоторой степени характер социального движения.

     При первой  встрече  Болотникова с  царскими войсками  у  Ельца и  Кром

победа осталась на его стороне, и это очень подействовало на успех восстания

в  южной половине государства. Поднялись Тула, Венев, Кашира, Орел,  Калуга,

Вязьма, некоторые тверские города, хотя сама  Тверь и осталась верна Василию

Шуйскому. С особенной силой  и энергией проявилось движение в Рязани, где во

главе этого движения стали: Григорий Сунбулов и дворяне, два брата Ляпуновых

-- Прокопий  и Захар.  Рязанское население отличалось, по отзывам сказателей

того  времени,  особенно  храбрым  и  дерзким  характером.  Благодаря своему

географическому   положению,   Рязанской   земле  приходилось  чаще   других

подвергаться татарским  нашествиям и быть оплотом Руси от  татар. Немудрено,

что  сложился  у  рязанцев  такой  суровый и  воинственный  характер  и  что

летописцы отзываются о них, как о народе удивительном по дерзости и "высоким

речам". Братья Ляпуновы  были весьма типичными представителями  своего края,

отличались замечательной энергией, действовали очень  решительно  и смело, и

действовали  порывом, жили впечатлением,  а не спокойной трезвой жизнью.  По

своим выдающимся  личным  способностям  Ляпуновы  (особенно  Прокопий) могли

стать  во  главе восстания в Рязани  и  сделать его опасным для  Шуйского. И

действительно,  в Рязани  очень скоро составилось ополчение против Шуйского.

То же произошло и в  Туле, где во главе  восстания стал сын  боярский Истома

Пашков. Как  тульское, так  и  рязанское  ополчение были,  по  преимуществу,

дворянскими  и  направлялись  против  боярского  правительства  Шуйского  за

Дмитрия.  На  своем  пути к  Москве эти  дворянские ополчения соединились  с

шайками Болотникова, которые  несли  с собой  общее разорение  и  вражду  не

вполне  политического  характера.  Они  шли  не только  против правительства

Шуйского, но и против существовавшего тогда общественного строя.  И  немного

надо  проницательности,  чтобы  понять,  что в данном случае  во имя Дмитрия

соединились социальные враги. Стремления холопей и гулящего  люда, шедшего с

Болотниковым, были совершенно противоположны стремлениям дворянства, бывшего

тогда  тем высшим  классом, против которого  возбуждал  Болотников  Украину.

Заранее можно было видеть, что этот союз Ляпуновых с Болотниковым должен был

прерваться,  как только союзники ознакомятся друг с другом. Так и случилось.

Соединенные   ополчения  мятежников,   подойдя   к  Москве,  остановились  в

подмосковном селе Коломенском. Положение  Шуйского стало крайне опасным: вся

южная половина государства была против него и мятежные войска осаждали его в

Москве. Не только для подавления восстания, но даже для защиты Москвы у него

не  было  войска. В самой Москве  недоставало хлеба, так как подвоз  его был

прекращен мятежниками; открылся  голод. "А кто  же хотел  терпеть голод  для

Шуйского",  -- метко  замечает  Соловьев  (VI II, с.  163).  Но  на этот раз

Шуйский уцелел, благодаря тому что у его врагов очень скоро открылась рознь:

дворянское  ополчение  узнало  симпатии  и  цели   своих  союзников  по   их

разбойничьему поведению. Болотников и не скрывал своих намерений: он посылал

в Москву грамоты и в них открыто поднимал чернь на высшие классы. Об этом мы

узнаем  из  грамот  избранного  при  Шуйском  патриарха  Гермогена,  который

говорит, что  воры из  Коломенского "пишут  к Москве проклятые свои  листы и

велят боярским холопам побивати своих бояр и жен  их и вотчины и поместья им

сулят  и  шпыням  и безыменником  вором  (т.е.  черни)  велят гостей и  всех

торговых людей  побивати и животы их грабити, и призывают их воров  к себе и

хотят им давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество".

     Такое  поведение  и   направление  Болотникова  и  его  шаек  заставило

рязанских и тульских дворян отшатнуться от  дальнейшего  единения с  ними  и

перейти  на   сторону   Шуйского,  который   был  все-таки   охранителем   и

представителем государственного порядка, хотя, может быть,  и несимпатичным.

Первые  заводчики  мятежа  против Шуйского,  Сунбулов  и Ляпунов, первые  же

явились к нему с  повинной.  За ними стали переходить и другие  рязанские  и

тульские дворяне. Тогда же на помощь Шуйскому подоспели дворянские ополчения

из Твери, из Смоленска; и  дело Шуйского  было выиграно. Он стал уговаривать

Болотникова "отстать  от  воровства",  но Болотников бежал  на юг, подошел к

Серпухову и, узнав, что там мало запасов на случай осады, ушел в Калугу, где

запасов было много. Оттуда он перешел в Тулу и засел в ней вместе с казачьим

самозванцем  Петром,  которого призвал к себе,  не дождавшись  Дмитрия. Этот

Петр был  оригинальным  самозванцем. Он  явился  при  жизни Лжедмитрия среди

терских казаков и выдавал  себя за сына царя Федора, родившегося будто бы  в

1592  г. и  в  действительности никогда не  существовавшего. Он  начал  свои

действия  с того, что послал  известить о себе царя Дмитрия,  который  желал

вызвать к себе поближе этого  проходимца с его  шайкой, чтобы лучше и вернее

его  захватить.  Но на  дороге  в Москву Лжепетр узнал  о  погибели Дмитрия,

обратился назад, сошелся с Шаховским и  вместе  с ним пошел к  Болотникову в

Тулу. Таким образом Тула  стала центром движения против  Шуйского. Однако ни

Шаховской,  ни  Болотников  не  удовольствовались  Лжепетром и,  как прежде,

хлопотали о самозванце, способном заменить убитого Лжедмитрия. Такой наконец

явился, хотя и не успел  соединиться с ними. Весной 1607  г. Шуйский решился

действовать  энергично,  осадить  Тулу. Стоял  под  ней целое лето,  устроил

плотину на  р.  Упе,  затопил  весь город  и выморил  мятежников голодом.  В

октябре 1607 г. Тула сдалась царю Василию. Болотников был сослан в Каргополь

и  утоплен, Шаховского сослали  в  пустыню на Кубенское  озеро,  а  Лжепетра

повесили. Шуйский  с торжеством вернулся  в Москву, но недолго  ему пришлось

праздновать победу.

     Появление  второго   самозванца.   В  то  время,  когда  Шуйский  запер

Болотникова в Туле, явился второй Дмитрий самозванец, прозвищем Вор.  Кто он

был -- неизвестно. Толковали о нем разно: одни говорили,  что это попов  сын

из Северской стороны, другие называли  его дьячком, третьи -- царским дьяком

и т. д. Впервые его след появился в Пропойске (порубежном литовском городе),

где он сидел в тюрьме. Чтобы  выбраться оттуда, он объявил себя родней Нагих

и просил, чтобы его отпустили на Русь,  в Стародуб. Добравшись до Стародуба,

он посылает оттуда какого-то своего приятеля по Северской стороне объявлять,

что Дмитрий жив и находится в Стародубе. Стародубцы уверовали в самозванца и

стали помогать ему деньгами и рассылать о нем грамоты другим городам. Вокруг

Вора  скоро собралась  дружина, но  не земская: составилась  она из польских

авантюристов, казачества  и  всяких проходимцев. Никто из  этого  сброда  не

верил  в  действительность  царя,  которому   служил.  Поляки  обращались  с

самозванцем  дурно,  казаки  тоже  относились  к   нему  так,  как  к  своим

собственным самозванцам,  которых  они в то время  научились фабриковать  во

множестве:  у  них  одновременно  существовали  десятками  разные  царевичи:

Савелий, Еремка, Мартынка,  Гаврилка  и  др.  Для казачества и для  польских

выходцев самозванцы были простым предлогом для прикрытия их  личных видов на

незаконную поживу, "на воровство",  говоря языком времени. Служа самозванцу,

они и  не думали  ни о каких  политических или  династических  целях. В лице

стародубского вора  явился поэтому  не представитель династии или известного

государственного  порядка, а простой вожак хищных шаек двух национальностей,

русской и польской, -- шаек, которых манила к себе Русь  своей  политической

слабостью  и шаткостью русского общества. Поэтому-то второй  Лжедмитрий, как

продукт  общественного недуга  того  времени,  получил меткое прозвище Вора.

Русский  народ   этим   прозвищем  резко  различал   двух  Лжедмитриев,   и,

действительно,  первый  из  них, несмотря  на  всю свою  легкомысленность  и

неустойчивость, был гораздо  серьезнее,  выше и  даже  симпатичнее  второго.

Первый  восстановлял  династию, а второй ничего  не восстановлял,  он просто

"воровал".

     Набрав достаточно  народа, Вор выступил в  поход на  Русь; при  Болхове

разбил царское войско,  подошел к самой Москве и в подмосковном  селе Тушине

основал свой  укрепленный стан. Его успех  привлекал к нему новые силы: одна

за другой приходили к нему казацкие шайки, один за другим приводили польские

шляхтичи  свои  дружины,  несмотря  на   запрещение  короля.  Охотно  шли  к

Лжедмитрию  всякие искатели приключений, и  во главе их  всех  по дерзости и

бесцеремонности нельзя не поставить князя Рожинского, Лисовского и Яна Петра

Сапегу.

     Тревожно было положение Москвы и всего  Московского  государства; народ

решительно  не  знал, верить  ли  новому  самозванцу, которого признала даже

Марина Мнишек,  или же остаться при Шуйском, которого не за что было любить.

У  самого Шуйского  было  мало  средств  и  людей для  борьбы.  Южная  часть

государства была уже разорена, в ней хозяйничали  враги  его; в северной они

хотя еще не укрепились, но  уже бродили и имели  на  нее виды.  Но  северные

области могли  помочь  Шуйскому, Шуйский  должен их был защищать, а на это у

него не было сил. Эти области государства были лучшей частью государства. По

словам Соловьева, они были сравнительно с южными в цветущем состоянии: здесь

мирные   промыслы   не  были   прерываемы   татарскими  нашествиями,   здесь

сосредоточивалась торговая деятельность, особенно с тех пор,  когда открылся

Беломорский  торговый  путь,  одним  словом,  северные  области  были  самые

богатые, в их населении преобладали земские люди, преданные мирным занятиям,

желающие охранить свой труд и его плоды, желающие порядка и спокойствия.

     В Тушине, где над политическими преобладали задачи хищнические, отлично

понимали, что на лучшую добычу можно рассчитывать именно на севере, и делали

туда от Москвы постоянные рекогносцировки. Шуйский думал преградить им путь,

но брат  его Иван был разбит Сапегой  и дорога на север стала  открытой. Там

оставался пункт, имевший большое  стратегическое значение, взять который для

тушинцев  было  необходимо  уже потому, что, Не овладев им,  невозможно было

овладеть  другими  городами  на севере; этот  пункт был  Троицкий  монастырь

(Троице-Сергиева  лавра).  Тушинцы  и  обратились  прежде  всего  на   него.

Положение монастыря  было тогда  небезопасно,  потому что защитников  у него

имелось мало  и опорой  ему служили лишь  крепкие стены  да личная храбрость

гарнизона. Число защитников состояло  всего из 15 000 человек, считая в этом

числе  и способных к бою монахов.  Этому  отряду  сборного  войска  пришлось

бороться с целой армией  Сапеги и Лисовского, которые осад ил  и монастырь в

сентябре  1608 г.  и имели у себя до 20,  даже до 30  тыс.  человек.  Первые

приступы  тушинцев были  отбиты,  тогда они  решились  на осаду  обители, но

монастырь  мог  сопротивляться  очень  долго,  в  нем  были  большие  запасы

продовольствия, и осада Троицкого монастыря,  продлившись почти полтора года

(с сентября 1608 до начала 1610г.), окончилась ничем: изнемогший от голода и

болезней гарнизон все-таки  не сдался и своим  сопротивлением задержал очень

много тушинских сил.

     Однако это не  могло помешать другим тушинским шайкам  наводнить север.

Более  двадцати северных городов должны были  признать власть  Вора и  в том

числе  Суздаль,  Владимир,  Ярославль, Вологда;  но тут-то и  сказался  весь

характер  этой  воровской власти.  На  севере, в том крае,  где  менее всего

отзывались события смуты,  где  еще  не знали,  что  за человек был Вор, где

доверия и особой любви к Шуйскому не питали, там на Вора  смотрели не как на

разбойника, а как  на человека, ищущего престола,  быть может, и  настоящего

царевича. Часто его признавали при  первом появлении  его шаек, но тотчас же

убеждались, что  эти шайки  не  царево войско,  а разбойничий  сброд. Слушая

одновременно увещательные грамоты Шуйского и воззвания Вора, не зная, кто из

них имеет  более законных прав на престол, русские люди о том и другом могли

судить  только  по   поведению   их  приверженцев.  Воеводы  Шуйского   были

охранителями порядка в том смысле, как тогда  понимали порядок, а Вор, много

обещая,  ничего не исполнял и  не держал  порядка.  От него  исходили только

требования денег,  его  люди грабили и  бесчинствовали, к  тому же они  были

поляки. Земцы видели, что  "тушинцы,  которые города возьмут за  щитом (т.е.

силой)  или  хотя эти  города и волей  крест  поцелуют (самозванцу),  то все

города отдают панам на жалованье и вотчины, как прежде уделы бывали". Это  в

глазах  русских  не было  порядком, и  вот  северные  города  один за другим

восстают против тушинцев не по симпатии  к Шуйскому и не по уверенности, что

тушинский  Дмитрий самозванец и вор (этот вопрос они решают так: "не спешите

креста целовать, не угадать, на чем свершится"... "еще до нас далеко, успеем

с повинною послать"), -- восстают они за порядок против нарушителей его.

     Это движение  городов началось, кажется, с Устюга,  который  вступил  в

переписку   с  Вологдой,   убеждая  ее  не  целовать   креста  Вору.  Города

пересылались  между собой,  посылали друг  другу свои  дружины,  вместе били

тушинцев.  Во главе восстания становились или находившиеся на севере воеводы

Шуйского или выборные  предводители. Участвовали в этом движении и известные

Строгановы. Выгнав тушинцев от себя, города спешили на помощь другим городам

или Москве. Таким образом, против Тушина восстали Нижний Новгород, Владимир,

Галич, Вологда, -- словом, почти все  города по средней Волге  и на север от

нее.

     Эти  города находили достаточно силы,  чтобы  избавиться от врагов,  но

этой силы не хватило у Шуйского и у Москвы. Во взаимной борьбе ни Москва, ни

Тушино пересилить друг друга  не  могли: у  Тушина было мало сил, еще меньше

дисциплины,  да и в Москве  положение дел было не лучше. Как все государство

мало  слушало Шуйского и  мало о нем  заботилось,  так и в Москве он  не был

хозяином.  В  Москве,  благодаря  Тушину,  все сословия  дошли до  глубокого

политического разврата.

     Москвичи служили и тому, и  другому  государю: и  царю Василию, и Вору.

Они то  ходили  в Тушино за разными подачками, чинами  и "деревнишками",  то

возвращались  в Москву и,  сохраняя  тушинское  жалованье, ждали награды  от

Шуйского за то, что возвратились, "отстали от измены". Они открыто торговали

с Тушином, смотрели на него не как  на вражий  стан, а  как на очень удобное

подспорье для служебной  карьеры и денежных дел. Так  относились к Тушину не

отдельные лица, а массы лиц в московском обществе, и при таком положении дел

власть  Шуйского, конечно, не могла быть крепка  и сильна:  но и  Вор не мог

извлечь  много пользы  для  своих  конечных  целей,  так  как  не  возбуждал

искренней симпатии народа. Оба соперника были слабы, не  могли победить друг

друга,  но своим совместным существованием  влияли растлевающим  образом  на

народ, развращали его.

     Шуйский хорошо сознал спою слабость и стал искать средств для борьбы  с

Вором во  внешней  помощи,  хотя, преувеличивая свои  собственные  силы,  он

сначала не допускал  и мысли  о ней. В 1608 г. он посылает своего племянника

князя  Михаила  Васильевича Скопина-Шуйского для  переговоров со  шведами  о

союзе. В феврале 1609 г. переговоры эти закончились; с королем Карлом IX был

заключен  союз  на следующих  условиях: король должен  был  послать  русским

помощь из  трех  тысяч  конницы и  трех тысяч пехоты, взамен  этого  Шуйский

отказывался от всяких притязаний  на Ливонию, уступал  шведам город Корелу с

уездом  и  обязался вечным  союзом  против  Польши,  -- условия  тяжелые для

Московского государства.

     Шведы  выполнили   свое  обещание   и   дали  М.   В.  Скопину-Шуйскому

вспомогательный отряд под начальством Делагарди. Скопин со шведами в 1609 г.

двинулся от Новгорода к Москве,  очищая северо-запад Руси от тушинских шаек.

Под Тверью встретил он значительные силы Вора, разбил их и заставил тушинцев

снять осаду Троицкого монастыря. Успех сопровождал его всюду, несмотря на то

что  шведы,  не  получая обусловленного  содержания, часто  отказывались ему

помогать.

     Посылая  за помощью к шведам,  Шуйский в то  же  время старался собрать

против Вора все свои  войска, какими мог располагать. В 1608 г.  вызывает он

из Астрахани к Москве  Ф. И. Шереметева, где  тот подавлял мятеж. Шереметев,

двинувшись  вверх  по Волге, шел по  необходимости медленно, очищая  край от

воров, иногда терпел от них  поражения, но в конце концов успел приблизиться

к   Москве   и   соединиться  осенью  1609  г.   со  Скопиным  в  знаменитой

Александровской  слободе. Соединенные  силы  шведов  и  Русских  были  бы  в

состоянии разгромить  Тушино, если бы оно уцелело до их  прихода под Москву,

но Тушино уже исчезло: временный воровской городок, образовавшийся в Тушине,

был оставлен Вором и сожжен до появления Скопина в  Москве. Не одни опасения

движения Скопина и Делагарди  заставили Тушино исчезнуть: опаснее  для  него

оказался другой поход -- поход на Русь Сигизмунда, короля польского.

     Поход  этот был  ответом  на  союз Шуйского  со шведами. Как  известно,

Сигизмунд Польский, происходивший  из  дома  Вазы  и наследовавший  шведский

престол после  своего  отца  Иоанна,  был свергнут  с  этого престола. Шведы

избрали королем его дядю Карла IX, но Сигизмунд не мог с  этим помириться  и

объявил Швеции войну. Когда же  Карл заключил против него союз с Шуйским, то

Сигизмунд и Шуйского стал считать врагом. Убедив  сенат и сейм, что  война с

Москвой необходима в интересах Польши и что он, Сигизмунд, этой войной будет

преследовать только пользы государства, а не личные, король выступил в поход

и  в сентябре 1609 г. осадил Смоленск. Сигизмунд отовсюду получал вести, что

в  Московском  государстве  он  не  встретит  серьезного сопротивления,  что

москвичи  с   радостью  заменят   непопулярного  царя  Василия   королевичем

Владиславом, что  Смоленск готов сдаться и т. п. Но все это оказалось ложью:

Смоленск, первоклассная крепость того времени, надолго удержал Сигизмунда, а

Шуйский продолжал царствовать,  даже тушинский Вор  был популярнее на  Руси,

чем королевич Владислав.

     1609  год,  таким  образом,  ознаменовался иноземным  вмешательством  в

московские дела. Шведов Москва  позвала сама и этим навлекла на себя войну с

Польшей.  Вмешательство   иноземцев  явилось  новым   и  очень  существенным

элементом смуты: его влияние не замедлило  отозваться  на общем ходе дела, и

прежде всего оно отозвалось на Тушине, как это ни кажется странным на первый

взгляд. Осада Смоленска  затянулась надолго.  Со времен  глубокой  древности

Смоленск был стратегическим  "ключом к Днепровской Руси". И Москва, и  Литва

отлично понимали всю важность  обладания этим  городом и целые века за  него

боролись.  В   1596  г.,   чтобы  прочнее  владеть  Смоленском,   московское

правительство укрепило  его  каменными стенами.  Кроме сильного гарнизона  и

крепости стен искусство смоленского воеводы Шеина создавало много трудностей

Сигизмунду,  и  осада  с  самого  начала потребовала много военных сил,  а у

Сигизмунла их  не  хватало.  И вот Сигизмунд отправляет в Тушино  посольство

сказать  тушинским  полякам.  что им  приличнее  служить своему королю,  чем

самозванцу. Но  тушинцы  не все  сочувствен но отнеслись  к этому: тушинские

паны привыкли уже смотреть на Московское  государство как на  свою законную,

кровью  освященную  добычу,  и  один  слух  о походе короля возмутил их. Они

говорили  еще  в то время,  как  только  услыхали  о  походе Сигизмунда  под

Смоленск, что король идет в Москву  загребать жар чужими, т.е. их, руками, и

были  не  согласны  идти  "а соединение  с  королем.  Но  Сапега, осаждавший

Троицкий монастырь, и простые поляки, бывшие в Тушине, склонялись на сторону

короля  --  последние  потому,  что  надеялись  от  него получить жалованье,

которого  давно  не  видали в Тушине.  В  Тушине, таким  образом,  произошел

раскол. Авторитет Вора совсем упал,  над ним смеялись и его поносили в глаза

и за  глаза, особенно влиятельный в  Тушине пан, гетман Рожинский. При таких

обстоятельствах Вор  с 400 донских  казаков пробовал уйти  из  Тушина, чтобы

избавиться  от  унизительного положения,  но Рожинский воротил  его  и  стал

держать, как пленника, под надзором. Вор, однако, убежал (в конце 1609 г.) и

переодетый отправился в Калугу, где вокруг него стало собираться казачество;

к  нему  пришел  Шаховской  с  казаками,  хотя  и  не  любивший  Тушина,  но

сохранивший верность самозванцу.

     С  удалением Вора  Тушино  стало разлагаться на  свои составные  части.

Этому  способствовал и Вор,  озлобленный на поляков: он старался перессорить

оставшихся в  Тушине и успел  в этом.  Поляки  частью  отправились к королю,

частью  составили  шайки,  никому не  служившие  и только  грабившие. Казаки

переходили к Вору; земские  русские люди, бывшие при Ворс, шли в  Калугу или

ехали с

     повинной  к  царю Василию. Очень  многие,  впрочем,  из  таких  русских

избрали особый выход --  обратились к королю Сигизмунду. Изверившись в Вора,

не желая обращаться к Шуйскому, они решают вступить в переговоры с королем о

том, чтобы он дал им в цари своего сына Владислава. Не владея ни Москвой, ни

страной, они избирают царя  государству, Кто  же были эти  русские по своему

общественному положению?

     Собравшись вместе  на  думу в Тушине,  эти  лица,  духовные и светские,

отправляют к  королю  от себя посольство  просить  на царство Владислава.  В

число послов  попадают,  конечно,  люди известные,  имевшие в Тушине  вес  и

значение,  понимавшие  дело.  И  вот  среди  них  мы  не  видим  ни особенно

родовитого  боярства (которого и  не было  у  Вора), ни  представителей  той

черни, которая сообщила Тушину  разбойничью  физиономию. Во главе посольства

стоят Салтыковы, князья Масальский и  Хворостинин, Плещеев, Вельяминов, т.е.

все  "добрые дворяне"; в  посольстве участвовали дьяки  Грамотин  и  другие;

рядом с ними  были и  люди низкого происхождения: Федор Андронов, Молчанов и

т. д., но это не "голытьба", не гулящие люди. Таким образом, представителями

русских тушинцев  являются  люди  среднего состояния и  разных  классов. Они

обращаются к  королю, желая  достичь  осуществления своих надежд,  уже не  с

помощью  тушинского  царька, который  их  обманул,  а  посредством  избрания

Владислава и договора с ним.

     Этот договор, заключенный 4 февраля 1610г. под  Смоленском, чрезвычайно

любопытен. Им и следует пользоваться для того, чтобы  определить, кто за ним

стоял,  какие  русские  люди его создали и  выразили в  нем  свои надежды  и

желания. Хотя первым очень метко оценил этот договор С.  М. Соловьев в своей

"Истории  России", но никто из  исследователей  не останавливался на нем так

внимательно,  не  комментировал его так обстоятельно, как  В. О. Ключевский.

Прежде   всего   надо  заметить,   что   договор   этот   отличается  вообще

национально-консервативным направлением. Он  стремится  охранить  московскую

жизнь от всяких  воздействий со стороны  польско-литовского  правительства и

общества,  обязывая  Владислава  блюсти   неизменно   православие,   прежний

административный  порядок и сословный  строй Москвы.  Договор  состоит из 18

статей;

     главнейшие его постановления таковы:  1) Владислав венчается на царство

от русского  патриарха. 2) Православие  в Московском государстве должно быть

почитаемо и  оберегаемо по-прежнему. 3)  Имущество  и права как духовенства,

так  и светских чинов пребудут неприкосновенными. 4) Суд должен  совершаться

по старине, изменения в законах не зависят от воли одного только Владислава:

"то вольно  будет  боярам и всей земле".  Таким  образом, в законодательстве

участвует не одна дума боярская, но  и земский собор. 5) Владислав никого не

может казнить без ведома думы и без суда и  следствия, родню виновных лиц он

не  должен лишать имущества.  6)  Великих чинов  людей  Владислав  обязан не

понижать  невинно, а меньших должен повышать по заслугам.  Для  науки  будет

дозволен  свободный  выезд  в христианские  земли.  7) Подати собираются "по

старине", назначение новых  податей не может произойти без согласия боярской

думы. Крестьяне не  могут переходить ни в пределах  Московского государства,

ни из Руси в  Литву и Польшу. Этот  пункт нельзя еще считать доказательством

того, что в  1610г.  переходы  крестьянские были в Москве уже  уничтожены. В

этом  требовании могло выразиться только желание договаривавшихся уничтожить

переход,  а не отмечался совершившийся факт.  8) Холопы должны  оставаться в

прежнем состоянии, и вольности им король давать не будет.

     Остальные статьи  договора  устанавливают  внешний  союз  и  внутреннюю

независимость  и  автономию  Московского  и  Польского  государств. В  своем

изложении этот договор представляется договором  с русскими не Владислава, а

Сигизмунда;  личность  Сигизмунда  совершенно   заслоняет   в  нем  личность

Владислава,  тогда как по-настоящему договор своей сущностью почти совсем  и

не касается короля, а имеет в виду королевича.

     Рассматривая  договор  4  февраля по  отношению к  выразившимся  в  нем

стремлениям русских людей, мы замечаем  прежде всего, что это не "воровской"

договор. Он  очень далек от преобладающих  в  Тушине  противогосударственных

вкусов и воззрений. На качество договор смотрит как на нечто постороннее, не

свое. Интересы религии и национальности охраняются в нем очень определенно и

искренне. Говорят, что Салтыков  плакал, когда просил короля о защите веры и

церкви в Москве.  Далее договор имеет в виду  интересы не  одного  класса, а

общегосударственные;   он  заботится   о   людях  всех   чинов   Московского

государства, всем предоставляет большие или меньшие обеспечения их состояния

и прав, хотя в нем, как  и в самом  Московском государстве, выше  всех стоят

интересы служилых  людей.  На это указывают статьи о крестьянах,  холопах  и

казаках.  Устанавливая государственный  порядок,  договор  4  февраля  очень

недалеко  отходит  в своих  положениях от  существовавшего  тогда  в  Москве

порядка. Он не предполагает никаких реформ,  не знакомых московской  жизни и

не  вошедших  в  сознание московских людей. Ограничение  единоличной  власти

Владислава думой и судом бояр и  советом "всея земли" вытекало в договоре не

из какой-либо политической теории, а из обстоятельств минуты, приводивших на

московский  престол иноземного и иноверного  государя Это ограничение  имело

целью  не перестройку прежнего политического порядка, а, напротив, охрану  и

укрепление "обычаев всех давних добрых" от возможных  нарушений  со  стороны

непривычной к московским отношениям власти.

     Действительно новинкой,  хотя и малозаметной на первый взгляд, является

в  договоре   мысль  о  повышении  "меньших  людей"  сообразно  их  выслуге,

"заслугам"  и  требование свободы  выезда за границу для науки.  О последнем

требовании  Соловьев  говорит,   что   оно   внесено  приверженцами  первого

Лжедмитрия, который, как известно, хотел дозволить русским выезд за границу.

Что же касается повышения "меньших людей", то  в этой  статье Соловьев видит

влияние  дьяков  и неродовитых людей,  выхваченных  бурями  смутного времени

снизу наверх;  их  в  Тушине  было  много,  и они хотят долее  удержать свое

выслуженное  положение.  Сильнее и  полнее  толкует эту  статью  Ключевский;

она-то  и  помогает  ему вскрыть  общественное положение  людей, стоявших за

договором. Сопоставляя эту статью с рядом других своих наблюдений над высшим

слоем московских служилых людей в начале XVII в. и с общественным положением

тушинских  послов  (Салтыков и другие),  выработавших этот договор вместе  с

польскими  сенаторами, Ключевский  приходит  к тому  выводу,  что договор  4

февраля   был  выражением  стремлений  "довольно  посредственной   знати   и

выслужившихся дельцов".  Среди таких людей  Ключевский замечает еще в XVI в.

стремление   подняться   до  боярства,  достигнуть   высшего   положения   в

государстве.  Но  боярство занимало  высшие  места благодаря своей  "высокой

породе",  чего  не  было за этими сравнительно незнатными  людьми. Они могли

подниматься по  службе, благодаря только своим  личным заслугам. Им хотелось

этими  заслугами,  "выслугой",  заменить  то  аристократическое  начало,  на

котором созидало свое  положение знатное боярство. Они иногда и высказывали,

что "велик  и мал живет государевым  жалованьем", т.е., что  без "государева

жалованья", благоволения, одной породой человек жить и держаться не может, а

государь  может  жаловать  и  знатного  и  незнатного.  Стремясь  к  высшему

положению, эти люди думали достичь его службой первому самозванцу, а когда в

Москве образовалось боярское правительство Шуйского, ушли в Тушино достигать

высшего  положения там.  Обманутые  Вором,  они  не возвратились в  Москву к

боярам, а  обратились  к  Сигизмунду.  Ими-то, по мнению Ключевского, и  был

создан договор 4  февраля, -- догадка остроумная, которую нельзя не принять.

Действительно,  не боярство  первое  обратилось к Владиславу, а обратились к

нему люди низших родов, но люди не совсем простые.

     Падение  тушинского  и московского правительств. Несмотря на  обращение

тушинцев  к королю, в Тушине продолжались смуты. Оно пустело, ему  грозили и

войска Скопина-Шуйского,  подошедшие тогда  к  Москве,  и  Вор из I  Калуги.

Наконец  Рожинский,  не   имея  возможности  держаться  в  Тушине,   ушел  к

Волоколамску и сжег знаменитый тушинский  стан, а его шайка скоро распалась,

так как сам он умер в Волоколамске.

     Тушино  уничтожилось, в Москву  пришли  войска, приехал Скопин-Шуйский;

эти события  хорошо повлияли  на  -москвичей:  они ликовали. Их  радости  не

мешало то, что один сильный враг был у Смоленска, другой сидел в Калуге, что

общее  положение было так  же  сложно и  серьезно,  как  и  раньше.  Шуйский

праздновал падение  Тушина,  народ --  прибытие  Скопина. Молодой, блестящий

воевода  (Скопину  было  тогда  24 года), Михаил  Васильевич  Скопин-Шуйский

пользовался  замечательной  любовью  народа.  По замечанию Соловьева, он был

единственной связью,  соединявшей русских с В. И.  Шуйским.  В Скопине народ

видел преемника царю Василию; он терпел дядю ради племянника, надеясь видеть

этого племянника своим  царем. Есть  слухи,  что Ляпунов  еще при жизни царя

Василия предлагал престол Скопину,  когда тот был в Александровской слободе,

и что это способствовало будто бы охлаждению Шуйского к Скопину, хотя Скопин

и отказался  от этого  предложения. Восстановить личность Скопина-Шуйского и

определить  мотивы народной  любви к  нему  мы  не  можем, потому  что  мало

сохранилось известий об этом  человеке  и личность  его  оставила после себя

мало следов. Говорят,  что это был очень умный, зрелый не по  летам человек,

осторожный полководец, ловкий  дипломат. Но  эту замечательную личность рано

унесла смерь, и судьба таким образом очень скоро разрушила связь  Шуйского с

народом. Скопин умер в  апреле  1610 г., и народная  молва приписала  вину в

этом Шуйским, хотя, может быть, и несправедливо.

     Над войском Скопина-Шуйского стал после  его  смерти воеводой брат царя

Василия, Дмитрий Шуйский, надменный, неспособный, пустой и мелочный человек,

изнеженный  щеголь. Он  двинулся  на освобождение  Смоленска,  встретился  у

деревеньки Клушина с шедшим к нему навстречу искусным и талантливым польским

гетманом  Жолкевским и  был им разбит наголову (в  конце июня 1610 г.).  Это

клушинское поражение решило  судьбу  Шуйского.  Жолкевский от Клушина быстро

шел  к  Москве,  завладевая  русскими  городами  и  приводя  их  с   большой

дипломатической ловкостью к присяге  Владиславу. В то же время, прослышав об

исходе клушинской битвы, двинулся к Москве и Вор со своими толпами, опередил

Жолкевского,  и  когда тот был еще  в Можайске (верст за 100 от Москвы), Вор

уже стоял  под  самой Москвой, в  селе Коломенском. Положение Шуйского вдруг

стало так  плохо, что он даже  думал  вступить в  переговоры  с Жолкевским о

мире. но не успел: не прошло и месяца с клушинской битвы,  как  царь Василий

Иванович уже был сведен с царства.

     Тотчас  после  кончины Скопина-Шуйского Прокопий Ляпунов  явно восстает

против царя Василия, думает о том, как бы "ссадить" его с престола, засылает

своих приятелей  в  Москву, чтобы  агитировать там  о свержении  царя. Но  в

Москве  все  оставалось спокойным до  тех пор, пока  москвичи  не узнали  об

исходе клушинского сражения. Когда же возвратился  в Москву Дмитрий Иванович

Шуйский,   Москва  взволновалась,  --  был  "мятеж  велик  во  всех  людях",

повествует летописец: "подвигошася  на  царя". Москвичи поняли, что  Клушино

поставило их в  безвыходное  положение,  и всю  вину  в  этом  возлагали  на

Шуйских,  больше же всего на царя  Василия. В народе стали говорить,  что он

государь несчастливый, что "из-за  него кровь  многая льется". И  прежде  не

особенно  народ любил  Шуйского,  а теперь прямо вооружился  против него, не

желая более терпеть его и  его  родню,  из которой только Михаил  Васильевич

Скопин и пользовался народной симпатией. Когда подошел к Москве Вор и пришли

вести,   что  Жолкевский  идет  на  Москву,  волнение  еще  более  возросло.

Московские люди  у  Данилова монастыря съезжались  с  воровскими  людьми  из

Коломенского,  беседовали  с  ними  о  делах  и  убеждали  оставить   своего

тушинского  царька, говоря,  что тогда и они оставят Шуйского, соединятся  в

одно, вместе выберут царя и вместе  будут стоять против врагов Русской земли

-- ляхов. Хотя этим  широким планам не суждено было  сбыться и хотя  воры не

отстали от своего Лжедмитрия,  тем не менее москвичи  от  слов  против  царя

Василия очень скоро перешли к делу против него же.

     Настроением москвичей воспользовались приятели Ляпунова. 7 июля 1610 г.

Захар Ляпунов с толпой своих

     единомышленников пришел во дворец  к  Шуйскому  и про сил его  оставить

царство, потому что из-за него кровь льется, земля опустела, люди в погибель

приходят.  Шуйский ответил твердым отказом. Тогда Ляпунов и прочие, бывшие с

ним, ушли из дворца на Красную площадь, где уже собрался народ, узнав, что в

Кремле происходят какие-то  необычайные вещи. Скоро Красная площадь не могла

вместить всего народа, прибывшего туда. Все сборище поэтому перешло на более

просторное место, за Арбатские ворота, к Девичьему монастырю.  Туда приехали

патриарх Гермоген и много бояр, говорили о свержении Шуйского и, несмотря на

протесты Гермогена  и  некоторых  бояр,  решили  "осадить  царя". Во  дворец

отправился князь  Воротынский  и  от  лица  народа просил Шуйского  оставить

царство. Шуйский покорился, уехал из  дворца  в свой  старый боярский  дом и

тотчас  же стал хлопотать  о возвращении престола, устраивать интриги; чтобы

окончательно отнять у него возможность достигнуть  власти, его  постригли  в

монахи   "насильством",  так   что  патриарх   не  хотел  и  признавать  его

пострижения.



     Третий период смуты:

     попытка восстановления порядка

     Москва   лишилась  правительства  в  такую   минуту,  когда  крепкая  и

деятельная власть была ей  очень  необходима. Враги подходили к стенам самой

Москвы, владели западным рубежом государства, занимали города в  центральных

и южных областях страны. С этими врагами необходимо было  бороться не только

за  целость  государственной  территории,  но  и   за  независимость  самого

государства,  потому  что их успехи угрожали ему  полным  завоеванием. Нужно

было скорее  восстановить  правительство; это была такая  очевидная  истина,

против  которой  никто  не  спорил  в  Московском  государстве.  Но  большое

разногласие  вызвал  вопрос о  том,  как  восстановить  власть и кого к  ней

призвать. Разные  круги общества  имели на это  разные взгляды и высказывали

разные желания. От слов они переходили  к действию и возбуждали или открытое

народное  движение, или тайную кружковую  интригу. Ряд таких явных и скрытых

попыток  овладеть  властью   и  создать  правительство  составляет   главное

содержание последнего периода смуты и подлежит теперь нашему изучению.

     Среди  многих  попыток  этого  рода  три  в  особенности  останавливают

внимание. В  первую  минуту  после свержения  Шуйского московское  население

думало восстановить порядок  признанием унии  с  Речью  Посполитой и поэтому

призвало   на   московский  престол  королевича   Владислава.  Когда  власть

Владислава  выродилась  в  военную  диктатуру  Сигизмунда,  московские  люди

пытались создать  национальное правительство в лагере  Ляпунова. Когда же  и

это  правительство  извратилось  и,  потеряв   общеземский  характер,  стало

казачьим -- последовала новая, уже  третья попытка создания земской власти в

ополчении князя Пожарского. Этой земской власти удалось наконец превратиться

в  действительную  государственную  власть  и  восстановить  государственный

порядок.

     Избрание Владислава.  Шуйского москвичи удалили, не имея никого в виду,

кем  бы могли его заместить, и положение Москвы,  очень трудное в ту минуту,

осложнилось от  этого  еще  более.  Присягнули  временно Боярской  думе, ибо

помимо  ее некому  было присягнуть. Но это новое правительство имело  так же

мало сил  и средств, как и Шуйский.  А  около Москвы  стояли по-прежнему два

врага,  и  по-прежнему "Московскому государству с обеих  сторон было тесно".

Сперва  Москва  полагала, что  ей  возможно будет  избрать  царя  правильным

выбором, "согласившись с всеми городами, всею землею". Но правильного выбора

невозможно было устроить,  потому что для созвания собора надо было время, а

враги  -- поляки и воры  -- не стали бы  ждать этого собора  и  завладели бы

бессильной  Москвой.  Было  невозможно  выбирать того,  кого  захотелось  бы

выбрать, а надо было выбирать одного из двух врагов претендентов: Владислава

или Вора, иначе Москва погибла бы непременно. Находясь перед такой дилеммой,

москвичи  не  знали,  что  делать, и  рознь появилась между  ними.  У разных

общественных слоев ясно проявились  в  этом  деле  разные вкусы.  Патриарх и

духовенство хотели русского царя;

     но Гермоген указывал на молодого Михаила Федоровича Романова,  а прочие

духовные  более  других  хотели  князя Василия Васильевича  Голицына. Мелкий

московский люд, служилый и тяглый, как и патриарх, стояли за Романова; знать

желала Владислава, отчасти потому, что не хотела пустить на престол боярина,

помня  неудачные  в разных  отношениях опыты бояр-царей Бориса  и  Шуйского,

отчасти потому, что ожидала от Владислава льгот  и милостей, а главнее всего

потому,  что привыкшая уже к переворотам  московская чернь не скрывала своих

симпатий к Вору, который был врагом московского общественного порядка вообще

и боярства в частности. Торжество Вора было бы горше для боярства не в одном

только  политическом отношении,  --  поэтому  оно  и  боялось  больше  всего

переворота в его пользу, а произвести такой переворот в ту минуту чернь была

в состоянии.

     Во избежание такой развязки, не имея возможности обдумать хорошо вопрос

об избрании царя, бояре, пользуясь властью, торопят Жолкевского из  Можайска

к Москве, и он идет "освобождать Москву от Вора", как сам  выражается. Таким

поступком  бояре передали  Москву  в руки поляков  и  предрешили  вопрос  об

избрании Владислава. Подойдя к Москве, Жолкевский прежде всего начинает дело

об избрании Владислава в цари, потому что иначе в его глазах помогать Москве

не имело смысла. Страх перед самозванцем  и  польской военной силой заставил

московские власти, а  за  ними и население  склониться  на  избрание  в цари

поляка: 27 августа Москва присягнула Владиславу.

     Этой присяге, впрочем, предшествовали долгие  переговоры. В  основу  их

был положен знакомый нам договор  4 февраля.  В него бояре внесли  некоторые

изменения: они решительно настаивали  на том, что  Владислав  должен принять

православие и  (что очень интересно)  вычеркнули  статьи о свободе выезда за

границу  для науки, а также статьи о повышении меньших людей.  Тотчас  же по

заключении договора  и принесении присяги Жолкевский прогнал Вора от Москвы,

и Вор убежал опять в Калугу. Таким образом Москва избавилась от одного врага

ценой подчинения другому.

     Договор об избрании Владислава был отправлен  на утверждение Сигизмунду

с "великим посольством",  в состав которого вошло  более тысячи  человек. Во

главе посольства  стояли митрополит  Филарет и князь В.  В. Голицын. Оба они

были  представителями  знатнейших  московских  родов,  таких, которые  могли

выступить  соперниками  Владислава.  Удаление  их  из  Москвы  приписывается

необыкновенной  ловкости  Жолкевского, и это более  чем вероятно. Жолкевский

был  очень  умный человек  и  горячий  патриот. Явясь  в Москву,  он  быстро

ознакомился с настроением московского общества  (в его  записках мы  находим

любопытнейшие  заметки о Москве 1610 года),  умел воспользоваться  всем, что

могло служить  к  пользе  Владислава  и  Польши.  Зная, что  Москва выбирает

Владислава царем не совсем охотно, видя, что у народа есть свои  излюбленные

кандидаты  --  Голицын  и  сын  Филарета,  --  чувствуя,  что  при  перемене

обстоятельств  дело Владислава  может повернуться  в пользу этих кандидатов,

Жолкевский успевает  удалить  из Москвы опасных  для Владислава лиц. В то же

время он,  прогнав Вора, пользуется страхом его имени и ставит дело так, что

бояре  допускают, даже сами просят его  занять Москву польским гарнизоном во

избежание  бунта в  пользу Вора. И вот маленькое войско Жолкевского, которое

подвергалось опасности быть истребленным, стоя под Москвой, в открытом поле,

становится большой силой в стенах московских крепостей. Устроив так блестяще

дела   Владислава  в  Москве,  Жолкевский  сдает  команду  одному  из  своих

подчиненных,  Гонсевскому и,  уезжая из Москвы, увозит  с собой,  по приказу

Сигизмунда,  Василия  Шуйского  с  братьями.  Чем  объяснить   такой  отъезд

Жолкевского? Поведением Сигизмунда.

     Этот  король,  не  совсем твердо носивший корону  в  Польше,  имел  еще

претензии на престолы шведский и московский. Прикрываясь именем сына, он сам

хотел  стать московским  царем.  Жолкевский, еще  до заключения  договора  с

Москвой, получал королевские  инструкции  -- действовать так, чтобы заменить

для  Москвы  Владислава  Си-гизмундом. Но  талантливый  гетман, понимая  всю

невозможность желаний  короля, не решался заговорить с русскими о присяге на

имя Сигизмунда; он  видел, как ненави  стен москвичам  король,  притеснитель

православных, добившийся унии в  1596  г. Однако  чем дальше шло  время, тем

труднее становилось  Жолкевскому скрывать  от  русских  цели  Сигизмунда,  а

Сигизмунд все определеннее и определеннее их высказывал. Присягой Владиславу

Москва упростила свое положение, нашла себе  выход из затруднений, доставила

Сигизмунду  и полякам  важную  победу.  Дело, казалось, шло  к  развязке,  а

Сигизмунд  своими  личными  стремлениями его запутывал, давал  завязку новой

драме.  Стоило  Жолкевскому  вскрыть  игру  Сигизмунда в  Москве,  и  Москва

восстала  бы  против  поляков  и уничтожила все плоды трудов  Жолкевского, и

Жолкевский  молчал.  Он  различал  польское  дело   отличного  Сигизмундова,

сочувствовал  первому, честно работал для польских интересов, вовсе не желая

трудиться  и работать для  Сигизмунда. Вот  почему увидав, что Сигизмунд  не

оставит своих  притязаний,  он  отказался  от продолжения дела  и  уехал  из

Москвы.

     Притязания  Сигизмунда  действительно  завязали  новую  драму  и  стали

известны в  Москве.  Уже вскоре по  отъезде  Жолкевского  великое посольство

писало  (с  дороги  к Смоленску)  в Москву,  что  многие  русские  люди  под

Смоленском  целуют  крест  не  Владиславу,  а  самому  Сигизмунду.  Великому

посольству первому и пришлось считаться с затеями короля.

     По приезде посольства к королю под  Смоленск там начались переговоры по

поводу избрания Владислава. Договор, заключенный под  Москвой,  не нравился,

конечно,

     [Сигизмунду,  не нравился и сенаторам польским.  В  совете  короля было

решено не  отпускать  королевича в Москву  по  причине  его  малолетства,  а

московские послы требовали немедленного приезда Владислава,  говоря, что это

необходимо для успокоения Московского государства. В ответ на

     это  поляки заявили им, что Сигизмунд  сам успокоит Москву  и потом уже

даст москвичам своего  сына, но для этого надо, чтобы Смоленск сдался на имя

короля,  иначе  сказать,  стал  польской  крепостью.  Кроме  того, поляки не

хотели, чтобы королевич  принимал  православие.  Такие требования  не  могли

удовлетворить московских послов: Москва не  желала иметь  короля-католика  и

отдаться во власть

     Сигизмунда.  Время  шло  в  бесполезных  пререканиях;  напрасно   послы

заявили,  что  король  нарушает  своими  требованиями  договор,  заключенный

Жолкевским; сенаторы объявили им, что этот договор не обязателен для Польши.

Однако послы  держались  договора и  не  уступали  ничего.  Тогда  Сигизмунд

увидел,  что  ему  не  осуществить  своих  желаний  законным  путем  и  стал

действовать  иначе: в посольстве  старались произвести раскол, стали разными

способами склонять его второстепенных участников признать желание Сигизмунда

и отпускали таких передавшихся лиц в Москву, чтобы они приготовили москвичей

к принятию условий Сигизмунда. Король,  таким образом,  повел свое дело мимо

посольства. В числе лиц, принявших его милости,  находился и троицкий келарь

(управитель) Авраамий  Палицын, который, получив  от короля подачки, уехал в

Москву. Его  защитники  говорят,  что признал он Сигизмунда для того,  чтобы

освободиться из-под Смоленка и на свободе тем лучше служить родине. Но можно

ли оправдывать такой иезуитский  патриотизм рядом с патриотизмом главных лиц

посольства  (например,  дьяка  Томилы  Луговского), которые честно исполняли

порученное  им  дело  посольства,  не  бежали  от  него,  а терпели  горькие

неприятности?

     Но  и раньше  приезда соблазненных Сигизмундом участников  посольства в

Москве стали известны планы короля. Как только совершился выбор  Владислава,

и Москва была занята поляками, в ней стали появляться  преданные  Сигизмунду

люди (в числе их оказываются Салтыковы). Они проводили в московском обществе

мысль о подчинении Сигизмунду, а  Сигизмунд требовал от  бояр их награждения

за  верную  службу. Бояре  награждали  их,  сами  били  челом  Сигизмунду  о

жаловании и "деревнишках", видя возможность от него поживиться, хотя сами  и

косились  на тех неродовитых людей, которых  присылал  в Москву Сигизмунд  и

которые  распоряжались в  Москве именем  короля (напр., Федор Андронов). Все

эти вмешательства  Сигиз-мунда в московские  дела  имели  бы смысл,  если бы

производились от имени царя московского  Владислава, но Сигизмунд действовал

за себя: от своего  лица писал он такие грамоты и делал  такие распоряжения,

какие  писать  и  давать  могли только московские  государи.  Допуская  это,

боярство признало, таким образом, то, чего не хотело признать посольство под

Смоленском. Явилась  даже мысль  призвать короля в  Москву  и, как  говорят,

прямо   присягнуть   ему.  Но  против  этого   восстал  патриарх   Гермоген,

единственный из московских начальных  людей, кого  не коснулось растлевающее

влияние поляков  и  смуты. Заботясь об  охранении православия,  он тем самым

являлся   твердым  охранителем  и  национальности.  Неохотно  соглашаясь  на

избрание в  цари поляка, он  ревниво оберегал  Москву  от усиления польского

влияния и  был главной  помехой  для  королевских  креатур,  которые  хотели

передать Москву Сигизмунду.

     От  народа  во  всем  Московском государстве  такое  положение  дел  не

осталось  тайной.  Он  знал, что  королевич  не едет  в Москву, что  Москвой

распоряжается Сигизмунд, что в то же  время поляки воюют Русь, грабят и бьют

русских людей в  Смоленской области, --  об этом  писали в Москву смольняне.

Все это не могло нравиться, не могло казаться нормальным и вызывало ропот во

всем  государстве.  Неудовольствие  усилилось  еще  тем,  что   с   отъездом

Жол-кевского польский гарнизон в Москве потерял дисциплину и держал себя как

в завоеванной стране. Народ, и прежде не любивший поляков, теперь не скрывал

своих антипатий к ним, отшатнулся от Владислава и стал  желать другого царя.

Это  движение  против  поляков  очень  скоро  приняло  серьезные  размеры  и

обратилось в пользу Вора,  который  продолжал сидеть в Калуге.  Значение его

быстро возрастало:  Вор снова становился силой. Восточная  половина  царства

стала присягать ему, она присягала только потому,  что не могла опереться на

лучшего кандидата.  Полякам  и  Сигизмунду  создавалось таким образом  новое

затруднение  в  народном   движении,  затруднение,  которое  не  только   не

уменьшилось, а, напротив, увеличилось  со  смертью Вора.  В  то время, когда

дела Вора улучшились,  он был убит (в декабре  1610  г.)  одним из своих  же

приверженцев из-за личных счетов. Русские люди присягали мертвецу.

     Первое  земское  ополчение.  Со  смертью  Вора  русские  люди  получили

возможность соединиться для отпора полякам, и с  этих пор смута в дальнейшем

своем  развитии  получает  преимущественно  характер  национальной борьбы, в

которой  русские  стремятся  освободиться  от  польского  гнета,  ими  же  в

значительной степени допущенного.

     Прежде   чем   перейти   к   обзору   движения  Ляпунова   и   движения

нижегородского, составляющих содержание дальнейшего изложения,  бросим общий

взгляд  на положение Московского государства  в  минуту смерти Вора. По всей

стране бродят казаки, везде грабят и жгут, опустошают и убивают. Это казаки,

или  вышедшие   из   Тушина   после   его   разорения,   или   действовавшие

самостоятельными маленькими  шайками безо всякого отношения к тушинцам, ради

одного грабежа. Северо-западная часть  государства находится в руках шведов.

Их войско после Клушина отступило на север  и  с  того  времени,  как Москва

признала  Владислава,  открыло  враждебные  действия  против  русских, стало

забирать города, ибо Москва, соединяясь с Польшей, тем самым делалась врагом

Швеции. Но и  Польша  не  прекращала  военных  действий  против Руси. Поляки

осаждали  Смоленск  и разоряли  юго-западные  области.  Сама  Москва  занята

польским гарнизоном, вся московская  администрация -- под польским влиянием.

Король  враждебного  государства, Сигизмунд, из-под  Смоленска распоряжается

Русью своим именем, как  государь, без всякого  права держит в то же  время,

как  бы  в  плену,  великое  московское  посольство,  притесняет  его  и  не

соглашается с самыми существенными, на московский взгляд, условиями договора

Москвы с Владиславом. Таково было положение дел.

     Одно только  существование Вора сдерживало негодование "лучших" русских

людей   против  поляков.  Вор  и  тот  общественный  порядок   или,  вернее,

беспорядок,  который  он воплощал собой, страшил их более, нежели  возмущали

поляки: сопротивляться же и тому, и другому врагу вместе не было сил. Однако

во многих частях Русской земли, в тех, откуда Вор был дальше и где его знали

меньше, стали передаваться ему, не ожидая  добра от поляков. Но  Вор умер, и

ожили  московские   люди:  одним  врагом   стало  меньше.   Шайка  Вора  без

предводителя становилась простыми разбойниками и теряла политическую силу. В

качестве  политических врагов оставались только поляки, и против них  теперь

можно  было  соединиться  без боязни, что  в  тылу  останется  худший  враг.

Движение против поляков стало  проявляться яснее, определеннее, сильнее.  Во

главе его стоял "начальный человек Московского государства" -- патриарх.

     Патриарх  действовал в этом случае  как  пастырь  церкви. Он  прекрасно

видел, что влияние католической Польши на православную Москву не ограничится

сферой государственной, но непременно перейдет и в церковную. В Москве знали

унию 1596 г., понимали  значение и самой унии, и того, что ей предшествовало

в Польско-Литовском государстве. С трудом допустив выбор на царство католика

(с непременным условием принятия им православия), видя затем, как ведет себя

Сигизмунд, и в будущем ожидая постоянных  злоупотреблений со стороны поляков

относительно  Москвы,  патриарх  Гермоген,  как православный иерарх,  не мог

допускать  дальнейшего  господства   поляков  в   видах  охранения   чистоты

православной веры. С этой точки зрения он и действовал против Сигизмунда.

     Верные слуги Сигизмунда,  Салтыков  и  Андронов, доносили  королю,  что

после смерти Вора патриарх "явно" говорил и писал народу против поляков, что

если поляки не отпустят  королевича в Московское государство и королевич  не

крестится  в  православие,  то он  русским не государь.  Москвичи  разделяли

мнение патриарха  и готовы были стать против поляков. И патриарх, и светские

люди писали об этом  грамоты  в города; москвичи рассылали  повсюду грамоты,

полученные ими от смольнян  о бедствиях смоленского края от поляков. Все эти

грамоты  возбуждали  землю   против  польских  и   литовских  людей,  против

"Жигимонта короля". Города заволновались и стали переписываться между  собой

"о  совете  и  единении  против  поляков".  Нижегородцы  (в  январе  1611г.)

присылали  в  Москву  проведать,  что  там делается.  Посланные видели,  как

хозяйничают в Москве поляки,  были у патриарха, и патриарх благословил их на

восстание  против  врагов. Нижегородцы  писали об  этом по другим городам, и

восстание против поляков  поднималось повсюду: восставали, надо заметить, не

против  Владислава,  а против Сигизмунда  и  поляков,  нарушавших московский

договор о Владиславе. Страна вся была в возбуждении, была готова действовать

и смотрела на Гермогена как на своего нравственного вождя.

     Но,  руководя  народным  движением, патриарх  не указал народу  ратного

предводителя, который мог бы стать во главе  восставших. Такой  предводитель

явился сам  в Рязанской земле.  Это  был известный нам Прокопий  Ляпунов. Он

признавал Владислава до смерти Вора, но уже в  январе 1611  г. стал собирать

войска на  поляков  и  двинулся с  ними  на  Москву. Туда же к Ляпунову  шли

земские дружины  со всех концов  государства (из земли Рязанской, Северской,

Муромской, Суздальской,  из северных областей, из Поволжских низовых).  Сила

национального  движения  была  так   велика,  что  захватила   и   Тушинское

казачество.  Оно также  двигалось к Москве  под начальством тушинских  бояр,

князя  Дм. Тим.  Трубецкого  и (донского  атамана)  Заруцкого. С севера  шли

казачьи шайки с Просовецким, и даже знаменитый Сапега,  осаждавший  когда-то

Лавру, теперь соглашался сражаться за Русь и  православие против поляков, но

потом раздумал.

     Когда  такое  разнохарактерное ополчение  приближалось  к  Москве,  она

переживала  трудные дни. Бояре и поляки смотрели на  движение в земле как на

беззаконный мятеж;  народ видел  в  нем святое дело  и с нетерпением  ожидал

освободителей. Отношения между  поляками и  московским населением давно  уже

обострились;  теперь  же дело  дошло до  того,  что со  дня на день  ожидали

вооруженного столкновения. Предполагали, что в Вербное воскресенье (17 марта

1611 г.) произойдет бой на улицах, и поляки приготовились к обороне; но дело

обошлось мирно. Тем не менее Салтыков предсказывал полякам, что во  вторник,

т.е. 19  марта, их  будут бить. К этому  дню  ожидались  под  Москву  первые

земские  дружины.  И  действительно,  во  вторник  19  марта,  в  Москве,  в

Китай-городе, начался бой. Из Китай-города поляки бросились к слободам, но в

Белом городе были задержаны народом. На помощь москвичам подоспели передовые

отряды  земского ополчения с князем Дм. Мих. Пожарским (который здесь и  был

ранен), и поляки  были отброшены назад, заперлись в Кремле и Китай-городе  и

постарались сжечь Москву  и Замоскворечье (для  удобств дальнейшей обороны).

Москва сгорела почти вся. Несколько дней  еще продолжались вылазки поляков и

стычки их  с народом. Наконец, на второй день Пасхи, в благовещенье, подошла

к Москве стотысячная русская  Рать и к апрелю обложила Кремль и Китай-город.

Поляки  засели  в  осаду, а вместе с ними и  московское боярство,  служившее

Сигизмунду и смотревшее  на ополчение всей земли  как  на мятежное  скопище.

Припасов у  осажденных было мало, гарнизон польский был невелик, всего около

3000 человек. Положение гарнизона, таким  образом,  было очень  серьезно, но

Сигизмунд не думал помочь Москве его сил не хватило и на взятие Смоленска.

     Обратимся теперь  к  тому  ополчению,  которое собралось  под  Москвой;

познакомимся  с его историей.  Это ополчение по справедливости можно назвать

политическим  союзом  социальных   врагов:  в   нем  соединилась  земщина  с

казачеством, общество -- с врагом общественного порядка. Apriori можно  было

предвидеть,  что в этом ополчении должна проявиться рознь, должно  произойти

междоусобие. Можно, пожалуй, предсказать даже  его гибель и разложение, если

сообразить, что во  время  долгой  осады  было много  времени и  поводов для

столкновения двух миров -- земского  и казачьего. Ополчение действительно  и

погибло.

     Тотчас  по приходе его под Москву оно выбирает себе военачальниками Пр.

Ляпунова, князя Трубецкого  и  Заруцкого.  Так пишут летописцы,  но  они  же

говорят, что  между этими воеводами, как  и во всем  ополчении, стала "рознь

великая".  Ляпунов,  представитель служащего земского элемента в  ополчении,

старался дать преобладание своим. Заруцкий мирволил казачеству, а Трубецкому

от них двоих было "мало чести": он не пользовался влиянием. Тем не менее эти

военачальники правили  не только ополчением, но и  землей. Возле  запертых в

Кремле бояр  создалось волей земщины другое правительство: бояре же, которым

год  тому  назад  присягала  земля, потеряли  всякое  значение Военачальники

делали распоряжение о сборе денег и ратных людей по областям, сменяли воевод

в  городах,  заботились  о защите  Новгорода от шведов, раздавали  поместья,

-словом,  были  не  только  военной,  но  и  земской  властью,  играли  роль

правительства.  Этот  знаменательный  факт  показывает  нам,  каким  большим

кредитом пользовалось в стране ополчение: ему верила и его слушалась страна.

     Но  еще  знаменательнее то  обстоятельство,  что  воеводы,  управлявшие

землей и ратью, не были  бесконтрольны и  зависели  в  своей деятельности от

общего  совета рати.  Хотя  мы  не  знаем  достоверно внутреннего устройства

ополчения, но имеем полное основание  думать,  что,  во-первых, подмосковная

рать считала  себя  выразительницей  воли  "всей земли"  и себя ставила выше

воевод в отношении власти; во-вторых, ополчение имело свою думу, свой совет.

Этот  совет  называл свои постановления "приговорами  всей земли"  и,  стало

быть, считал  себя  тем, что мы называем земским собором.  От  этого ратного

совета сохранился  до  нас  один  из таких "приговоров всей земли".  На него

как-то мало  обращалось  внимания  нашими  историками,  и  только  профессор

Коялович в своих трудах дал ему обстоятельную, хотя, может быть, и не всегда

верную оценку. Напечатан этот приговор у Карамзина (Ист.,  т. XII, прил. 793

и 794), и то не полно (впрочем, Карамзин сам имел не полный и поздний список

этого приговора и напечатал  все, что  имел; карамзинский  текст перепечатал

Забелин).  Между  тем  этот  приговор вскрывает нам  любопытнейшие  черты из

истории первого ополчения.

     В июне 1611 г. ополчение обратилось к своим вождям, прося общим советом

подумать о  прекращении беспорядков  и злоупотреблений, какие совершались  в

войске. Об этих беспорядках летописец роняет лишь несколько слов:

     он  говорит,  что  в  войске  одни  попрекали  других  прошлой  службой

тушинскому  Вору  или  ополяченной  Москве, людей  ратных  "жаловали  не  по

достоянию", а "лицеприятно", не знали, наконец, что делать и как  обращаться

с теми холопами, которые убежали от своих господ и  теперь служили  в войске

казаками, уже как вольные  люди. Сначала этих беглых людей воеводы ополчения

призывали под свои знамена, обещая считать их вольными казаками. Но служилый

элемент  в  ополчении  не мог относиться  сочувственно  к  такой  мере:  она

создавала очень неприятный для  служилого  люда порядок в будущем, им  могли

воспользоваться  и другие  холопы  и  убегать  от  господ  в  надежде  потом

вернуться  на   Русь  свободными.   Поэтому  положение  беглых  в  ополчении

составляло очень важный вопрос.

     И  вот,  по  просьбе ополчения,  Ляпунов и другие  воеводы  согласились

созвать собор  всей  рати, чтобы обдумать и решить все  заботившие последнюю

вопросы.  29 и  30  июня 1611  г. сошлись на соборе выборные  от  войска: от

всяких  чинов  служилые  люди "всех городов"  и  представители казачества --

атаманы и казаки (от  этого собора и дошел до нас  упомянутый приговор). Оба

элемента  (и  служилый,  и  казачий)  приняли,   таким  образом,  участие  в

обсуждении Дел  и  составлении приговора. Дальше будет видно, какой  элемент

взял верх в этом приговоре.

     Приговор 30 июня  очень обширен и касается не только войска, но и всего

государства:  очевидно,  выборные  из  войска  считали  себя  вправе  решать

общеземские дела. Прежде всего  они "приговорили и выбрали всей землей" или,

лучше сказать, утвердили раньше уже выбранных троих начальников -- Ляпунова,

Трубецкого и Заруцкого  - и  определили границы их  власти: "воеводы  должны

были строить землю  и всяким,  и ратным делом промышлять" т.е.  управлять не

только  войском, но  и государством. В  то же время  они не могли  "смертной

казнью без земского  и  всей земли приговора...  не  по  вине...  казнити  и

ссылати",  казнить  же действительно виновных они должны были, "поговоря  со

всею землею". А кто кого убьет без земского приговора, и того самого казнити

смертию,  прибавляет  приговор 30  июня.  Таким  образом,  высшая власть, по

приговору,  принадлежит  "всей  земле",  иначе  говоря,  войсковому  совету,

который, по представлению войска, олицетворял собой "всю землю"; воеводы  же

-- только исполнительные органы  земли. Их земля может сменить, когда найдет

это нужным.  Если главные или второстепенные воеводы дурно  будут вести дела

или не станут слушать земского приговора, то вместо них земля может выбирать

других, таких, "кто будет бою и земскому делу  пригодиться". Так были решены

приговором 30 июня основные вопросы:

     управление рати и земли.

     Вторая группа  постановлений  войскового  собора касается  устройства в

войске  приказов,  которые ведали бы управление, вместо московских приказов,

осадой осужденных бездействовать,  да и не признаваемых более  за власть  со

стороны земли. (Решено было учредить приказы:  Большой  Разряд и  Поместный,

которые ведали бы службу  и  средства содержания служилых людей -- поместья;

затем Большой Приход, который должен был ведать финансы;

     приказы Разбойный и Земский, ведавшие уголовные дела и имевшие судебный

характер.)

     Третья группа  постановлений  собора  касается  поместий.  Смута внесла

беспорядок в поместные дела: одни незаконно захватили себе лишние земли, а у

других была отнята  и  последняя  земля;  нужно  было распутать  происшедшую

путаницу  и  водворить порядок.  В  этих  видах решили  отобрать:  1) все те

поместные  земли, владельцы которых не служили в войске, и 2)  все те лишние

земли, какие окажутся  у помещиков  сверх их нормального  поместного оклада,

хотя  бы  владельцы и  находились на  службе. Отобранные  земли  решено было

отдать в поместья неимущим  и  разоренным служилым людям, служащим в войске.

Но не все земли,  с  каких не было  службы, решили отобрать; оставлены  были

поместья: 1) у жен и детей  тех дворян, которые были в  великом посольстве и

которых  вместе с главными  послами  задержал Сигизмунд; 2) у вдов  и  детей

дворян, убитых на  службе; 3) у  тех  дворян,  которым поместья,  хотя  бы и

лишние, сверх  оклада даны  М. В.  Скопиным-Шуйским за  поход от Новгорода к

Москве.  (Чем,  кроме  уважения  к   памяти  Скопина,  можно  объяснить  это

любопытное постановление?) Далее  позволено было и казакам получать поместья

и  входить  таким  путем   в  ряды  служилых  людей.  Это  позволение  можно

рассматривать как единственную уступку приговора казачеству.  В остальном же

приговор, как сейчас увидим, направлен против него.

     Последнюю группу постановлений составляют постановления  о казаках и  о

тех,  кто к  ним тянул,  т.е.  о беглых. Во избежание грабежей,  приговорили

воротить под Москву в войско всех казаков, разосланных на службу и ушедших в

города;  впредь за припасами для войска не  посылать одних казаков, а с ними

командировать   служилых  людей.  Этим  стеснялась  казачья  вольность,  над

казаками  учреждался  контроль,  отнималась  у  них  возможность  поживиться

грабежом  где-нибудь  в  стороне  от  войска.  Еще  больший  удар  наносился

казачеству  тем,  что постановили  беглых крестьян  и  холопей, до  сих  пор

считавшихся  казаками, возвращать их прежним  господам и обращать в  прежнее

состояние.

     Ряд последних постановлений о казачестве,  как и весь  склад приговора,

стремившегося  восстановить  общественный   порядок  в  его  старых  формах,

показывает  нам  очень  определенно,  что  на соборе  3 июня  служилые  люди

решительно  преобладали над вольными казаками,  -- элемент общественный взял

верх  над  элементом  противообщественным.  Хотя  под  приговором  рядом   с

подписями служилых представителей  25 городов находятся утвердившие приговор

и  казачьи рукоприкладства,  тем  не  менее казачество много терпело  от его

постановлений.  Хозяевами  дел и в  лагере  подмосковном  и  во  всей стране

становились служилые люди, люди исстари установленного общественного порядка

и во главе  их, конечно,  "всего московского  воинства властитель"  Прокопий

Ляпунов. Недаром ошибся летописец,  когда, рассказывая об этом приговоре, он

написал,  что  Ляпунов  "приказал"  его  составить;  своей ошибкой  он точно

отметил степень власти Ляпунова, созданную приговором 30 июня.

     Второе земское ополчение и его торжество. Познакомясь сданными о первом

подмосковном ополчении, мы  можем  теперь сказать,  что, сойдясь под Москву,

земские и  казачьи дружины  не  могли  ужиться мирно между собой по разности

стремлений  и вкусов.  Постоянная  их рознь  привела к необходимости уяснить

точнее  их взаимные отношения,  и уяснились они в  пользу служилых людей. Но

преобладание  служилых  людей  было недолго  и  непрочно.  Приговор,  давший

перевес  служилым  людям  и  Ляпунову,  был  "не  люб"  казакам  и их вождям

Заруцкому  и Трубецкому, "и  с  той поры начали над Прокофьем думати, как бы

его убить", говорит летописец,  и,  действительно,  через  месяц Ляпунов был

убит. Его смерть стоит в прямой связи с тем положением дел,  какое настало в

подмосковной  рати  после  приговора  30  июня;  казаки  и холопы  не  могли

помириться с этим приговором, и Ляпунов пал от  руки  их, как  представитель

служилых  людей,  правивший  делами  и  доставивший  преобладание  своим.  В

убийстве Ляпунова замешаны и поляки, осажденные в Москве; они желали  и смут

в лагере осаждавших, и смерти талантливого воеводы и достигли того и другого

интригой.  Но и  без  их  подстрекательства  "старые заводчики  всякому злу,

атаманы и казаки, холопи боярские"  (так называет убийц Ляпунова князь Д. М.

Пожарский) не остановились бы  перед  убийством: в нем  они  видели средство

поправить свое положение под Москвой, увеличить свое влияние, взять верх над

служилыми людьми. И они достигли своего; потеряв предводителя, служилые люди

утратили и  силу. Не  нашлось человека,  который  мог  бы заменить Ляпунова;

делами стали заправлять казачьи вожди, казачество подняло голову, и теснимое

им  дворянство  стало  брести  "розно",  разъезжаться  по  домам.  Ополчение

разлагалось, и  государственный порядок потерпел в нем новое  поражение.  Но

казачьи остатки первого ополчения продолжали стоять под Москвой, и в 1611, и

в  1612г.  Сигизмунд не шел на помощь московскому гарнизону, а своими силами

московский  гарнизон не  мог прогнать осаждавших. Осада Москвы таким образом

продолжалась, но  смерть Ляпунова  была большим горем для русских людей, они

теряли веру в успех ополчения. В то же приблизительно время совершались одно

за другим  такие  события, которые  способны  были отнять  у  русских всякую

надежду на лучшее будущее родины.

     Сигизмунд перестал стесняться  с  великим посольством. Сожжение  Москвы

подало ему надежду, что послы будут уступчивее. Но они  стояли  на  том, что

король не  должен отступать от  договора,  заключенного Жолкевским, и должен

снять  осаду   Смоленска;  в  таком  только  случае  Владислав  может  стать

московским царем.  Видя, что дальнейшие переговоры  будут  бесплодны, король

прибегнул к насилию: московские послы были ограблены и пленниками отвезены в

Польшу (в апреле 1611 г.).

     3  июня 1611 г. удалось королю,  наконец, взять  Смоленск  приступом. В

городе было в  начале осады, как говорят, до 80000 жителей, большие запасы и

прекрасные  укрепления. Когда  Смоленск был взят, в нем  не осталось  и 8000

человек, они  терпели голод и болезни и  не  могли отбить врага,  потому что

укрепления были разбиты и разрушены. Воевода смоленский Шеин,  один из самых

светлых русских деятелей того времени, подвергся  пытке:  хотели узнать, для

чего он не сдавал города и какими средствами мог так долго держаться.

     16 июля шведы обманом взяли Новгород; митрополит Исидор и воевода князь

Одоевский во главе  новгородцев  заключили  со шведами договор,  по которому

Новгород представлялся особым  государством, выбирал себе в цари  одного  из

сыновей  шведского  короля  и,  сохраняя  свое  государственное  устройство,

навсегда соединял  себя  с  шведской  династией,  если  бы  даже  Московское

государство и выбрало себе другого царя не из шведского дома. Такой договор,

очевидно,   был  продиктован   победителями-шведами:  в  нем  даже  не  было

требований, чтобы новгородский государь был православным.

     Во Пскове в  то же время появился самозванец  Сидорка,  которого  зовут

иногда  третьим Лжедмитрием. Еще  при Шуйском начались  во Пскове внутренние

усобицы,  борьба "лучших"  и "меньших" людей,  высших и низших  классов. Эта

борьба как-то  совсем  оторвала Псков  от  государства и создала в нем  свою

особую  историю  смуты.  Неурядицы  внутренние  дали  возможность полякам  и

казачеству разорять безнаказанно  псковскую землю и дали в ней силу третьему

самозванцу.

     Итак, во второй половине  1611 г., со  взятием Смоленска и Новгорода, с

усилением самозванщины во Пскове, вся западная часть Московского государства

попала в руки  его врагов. Сама Москва  оставалась в их власти, а ополчение,

собранное  для  ее  освобождения,  распадалось,  побежденное не  врагами,  а

внутренней рознью. Земская власть, создавшаяся в этом ополчении и сильная по

своему существу  лишь  настолько, насколько  ей  верила  земля,  теперь,  со

смертью Ляпунова, теряла  для земли всякое значение. Русские люди оставались

без  руководителей  против  сильных  торжествовавших  врагов  государства  и

общества.  Время  настало  настолько  критическое,  что,  казалось,  Русское

государство переживало последние дни.

     Опаснее всех других был и, конечно, поляки, но они же своей оплошностью

и помогли  оправиться русским людям. После взятия Смоленска король Сигизмунд

отправился в  Польшу  на  сейм торжествовать свои победы вместо того,  чтобы

идти  на помощь  польскому  гарнизону  в Москве.  К Москве он  послал только

слабый отряд  конницы с гетманом Ходкевичем. В октябре 1611 г. Ходкевич  был

отбит  подмосковными  казаками  и  ушел от  Москвы.  Если  не  считать  этой

незначительной  рекогносцировки под  Москву, то можно сказать,  что  внешние

враги  Московского государства, нанеся  ему  взятием Смоленска  и  Новгорода

сильнейшие  удары, затем  совершенно  бездействовали,  отчего и потеряли все

плоды победы.

     Русские же еще не считали себя побежденными, а  свое дело потерянным. В

восточной части государства под влиянием известий  о повсеместных неудачах и

общих  страданиях снова усилилось движение, оживились  сношения городов.  Из

города в город сообщали известия о событиях, пересылали  грамоты, полученные

из Москвы или из других мест, из города в город писали (напр., Казань писала

в Пермь) о том, как следует держаться и поступать русским людям в их тяжелом

положении. В этих  посланиях  заключались  целые политические программы. Все

поволжские  города, горные  и луговые, согласились в том, чтобы  им  "быть в

совете и единении", охранять общественный порядок, не допускать грабежей, не

заводить усобиц, не принимать новой администрации, кто бы ее  не назначал, а

сохранять свою  старую, которой  они  верят, с  казаками  не  знаться  и  не

заводить сношений. Можно без конца удивляться той энергии, которую проявляют

эти  мелкие поместные миры,  предоставленные своим  силам,  той  цепкости, с

какой они держатся друг за друга, и той самостоятельности,  какой отличаются

многие из этих мирков.  Весь север и северо-восток  Руси находились тогда  в

состоянии  какого-то духовного  напряжения  и просветления, какое является в

массах в моменты великих исторических кризисов. С необыкновенной ясностью  и

простотой во всех грамотах  сказывается  одна  мысль,  долго  не  дававшаяся

земщине,  а  теперь ставшая  достоянием  всех и каждого:  за  веру, родину и

общественный  порядок  необходимо  бороться  всем  и  бороться  не  с  одной

"Литвой", но  и  со всеми теми,  кто не  сознает  этой необходимости,  --  с

казачеством. Оседлая земщина теперь отделяла  от себя казаков и окончательно

сознала,  что  и они -- ее враг,  а не  помощник; сознала  после смерти  Пр.

Ляпунова, когда увидела, что казаки убийством расстроили общее земское дело,

враждовали с  землей, несмотря на то что служили одному делу. Понимая теперь

весь ужас своего положения, стараясь  опознаться в своих бедах и сообразить,

что  делать  и как делать, русские люди  начинают с  того, что  ищут  общего

"совета"  и  "соединения"  и  общим советом,  по примеру  Нижнего Новгорода,

постановляют первое единодушное решение -- налагают на всю землю пост, чтобы

очистить себя от прошлых грехов.

     То, что  массы чувствовали  и высказывали  просто,  развивалось лучшими

людьми  того времени  с большей полнотой мысли  и с  большей определенностью

чувства.  Эти люди глубоко  влияли на  массу,  направляли ее на общее  дело,

помогали ее соединению. Во главе таких людей должен  быть поставлен патриарх

Гермоген,  человек  с чрезвычайной нравственной  силой,  как  личность, и  с

громадным политическим влиянием,  как деятель.  Он раньше всех и яснее  всех

сознал (мы  уже  видели, с какой точки зрения), что иноземный, и более всего

польский, царь  невозможен в Москве. Поэтому  он был  в постоянной  вражде с

боярами,  державшимися Сигизмунда и называвшими себя  его  "государственными

верными подданными". Поэтому же  он и  не стеснялся  благословлять народ  на

восстание против поляков. Теперь, сидя уже в  заключении, он  успевал тем не

менее рассылать грамоты по всей земле,  направленные против тех же поляков и

против  казаков. В августе  1611  г., когда  он  услышал,  что  подмосковное

казачье ополчение  думает присягнуть Воренку (сыну  тушинского Вора и Марины

Мнишек),  он  наспех  отправил  в  Нижний грамоту,  прося,  чтобы  казанский

митрополит  и  земские люди отговорили казаков от этого проклятого дела. Эта

грамота, резко направленная против казаков, должна была возбудить против них

города  еще более, чем  они до  того  были возбуждены. Нижний этой  грамотой

патриарха  был  поставлен  в центр  движения против казаков;  раньше  других

городов  узнал он об их дальнейшем, после Ляпунова, "воровстве под Москвой",

раньше  понял, в каком трудном положении находится Москва и от поляков, и от

казаков; не  мудрено, что он раньше всех городов поднялся и на  освобождение

Москвы. Забелин первый указал  на то, что Нижний ближе  других городов был к

патриарху,  что  если  объяснить  движение  Нижнего   и  прочих  городов  на

освобождение  Москвы влиянием из центра государства, то  это движение  нужно

приписать именно  Гермогенову посланию в  Нижний,  а  не тем  патриотическим

грамотам, которые рассылались из Троицкого монастыря ("Минин  и  Пожарский",

1883 г.). До исследования Забелина говорили и писали со слов "Сказания" Авр.

Палицына,  что  второе освободительное движение  городов началось  в  Нижнем

благодаря грамотам Троице-Сергиевских  властей. Забелин  же  указал,  что та

Троицкая  грамота,  которой можно было приписывать  такое влияние,  пришла в

Нижний уже тогда, когда  движение там началось, и, стало быть, создать этого

движения не могла.

     Но,  отнимая  у  Троицкого  монастыря честь  этого  влияния,  почтенный

историк наш склонен и вовсе отрицать высокое значение монастыря в то  время,

указывая на  его связи с подмосковными казаками  и  некоторую  подчиненность

монастыря этим казакам. Сношения с  казачьим  войском и властями  достаточно

объясняются и даже  оправдываются  тем, что монастырь  был  очень  близок  к

Москве  и фактически  не мог  уклониться  от  этих  сношений: под  Москвой у

казаков  были  единственные  в  том  краю  гражданские власти,  без  которых

монастырь не мог обойтись. В то же время во главе монастырской братии стояла

замечательная  личность  --  архимандрит  Дионисий, человек  добродушного  и

открытого нрава,  очень  умный,  высоко  религиозный и  очень  нравственный,

любимец Гермогена.  Он  умел так направлять деятельность монастыря,  что она

получила  высокое  и плодотворное значение.  Пользуясь громадными средствами

монастыря (он имел  в XVII в., около 1620 г., до 1000 сел  и  деревень и был

едва ли не самым крупным земельным собственником в государстве), архимандрит

Дионисий употреблял монастырские  доходы  на  дело  благотворения,  тысячами

призревая обнищалых, больных и раненых людей, пострадавших в смуте. В  то же

время монастырь время от времени рассылал в города свои грамоты, призывавшие

землю соединиться против поляков. Пускай в этих грамотах казаки представлены

защитниками веры  и порядка и рекомендуется земщине  союз с  казачеством, --

все-таки   деятельность   Троицкого   монастыря   остается  нравственной   и

патриотической деятельностью, и руководитель монастыря  Дионисий должен быть

поставлен в  ряду  лучших деятелей той  эпохи, тех деятелей, которых Забелин

своеобразно называет "прямыми людьми".

     Такие  люди, как  Гермоген  и Дионисий,  стояли  в центре и  руководили

настроением  всей  земли. В городах  были  свои вожаки, люди,  более  других

воодушевленные, яснее и дальше других смотревшие. Много можно насчитать в то

время  таких деятелей,  которые  руководили  местными  мирами,  поддерживали

сношения между городами и влияли патриотически на своих сограждан. Одному из

таких  местных  деятелей  --  Минину  --  суждена  была  главная  роль  и  в

общеземском  движении;   другому  местному   предводителю,   князю   Дмитрию

Пожарскому, пришлось стать затем всей земли воеводой.

     О личности Пожарского и  Минина много писали и  спорили. О Пожарском Н.

И. Костомаров думает, что это была весьма честная  посредственность, которой

выпало  на  долю  сделать много потому,  что  другие умело направляли  этого

человека.  Споря  против  такого  взгляда,  Забелин  следит   за  действиями

Пожарского  с 1608  г., отмечает постоянную успешность его военных действий,

находит в нем достаточно личной самостоятельности и инициативы и приходит  к

заключению,  что  Пожарский   был  талантливый  воевода,  высоко  честный  и

самостоятельно думавший гражданин. В древнерусском обществе было вообще мало

простора личности; личность  мало высказывалась и  мало оставляла после себя

следов; Пожарский оставил их даже менее, чем другие современные ему деятели,

но за всем тем в Пожарском не может не остановить нашего внимания одна черта

--    определенное   сознательное   отношение   к   совершавшимся   событиям

чрезвычайного  характера. Он никогда  не  теряется  и  постоянно  знает, что

должно  делать; при смене  властей в Москве  он  служит  им,  насколько  они

законны, а не переметывается, не поддается "ворам", у него есть определенные

взгляды, своя  политическая философия, которая  дает ему возможность точно и

твердо определять свое отношение к тому или другому факту и оберегает его от

авантюризма  и  "шатости";  у него свой "царь в голове".  Пожарского  нельзя

направить чужой мыслью и волей в ту или другую сторону. Несмотря на то,  что

Пожарский  был  не очень родовит  и  невысок чином, его личность  и  военные

способности доставили ему почетную известность и раньше 1612 г. Современники

ценили его высоко, он  был популярен -- иначе не выбрали  бы его нижегородцы

своим воеводой, имея двух воевод в самом Нижнем Новгороде.

     О  Пожарском не было бы разных мнений, если бы, к его  невыгоде, ему не

пришлось действовать рядом с Мининым, человеком еще  более крупным  и ярким.

По нашему мнению, Кузьма Минин гениальный человек; с большим самостоятельным

умом  он  соединял  способность глубоко  чувствовать, проникаться  идеей  до

забвения себя  и  вместе  с  тем  оставаться практическим человеком, умеющим

начать  дело,  организовать его, воодушевить им толпу. Его главная заслуга в

том, что он сумел  дать всеми владевшей  идее конкретную жизнь;  каждый в то

время  думал, что надо спасать веру и  царство, а Минин  первый указал,  как

надо  спасать,  и указал не только своими  воззваниями в Нижнем,  но  и всей

своей деятельностью, давшей обширному делу организацию покрепче, чем дал ему

перед тем  Ляпунов. На  это  надобен  был исключительный  ум, исключительная

натура.

     Минин не был простым мужиком нижегородским. Он торговал и  был одним из

видных людей  в  городе. Нижегородцы  избрали его в число  земских  старост,

стало быть, ему  верили.  Управляя  делами нижегородской податной общины, он

должен был привыкнуть вести большое хозяйство города и обращаться с большими

деньгами, какие собирались с мира земскими старостами в уплату податей. Мимо

него,  как  излюбленного  человека, представителя  нижегородских  людей,  не

проходила неизвестной ни  одна грамота, адресованная  нижегородцами, ни одна

политическая  новость.  Он  следил за  положением  дел  и  обсуждал  дела  в

городских   сходках,   которые   вошли  в   обычай   в  городах,   благодаря

обстоятельствам смутного времени, напоминали собой древние веча.

     На  одном  из  таких  собраний  (в  октябре или сентябре 1611 г.),  под

влиянием грамот и вестей от  патриарха, Минин  поднял посадских тяглых людей

на то,  чтобы собрать деньги для  ополчения  и сформировать самое ополчение.

Составили приговор о  мирском сборе и предъявили его нижегородскому воеводе,

князю  Звенигородскому,  и  соборному  протопопу  Савве,  которые  созвали в

городской  собор нижегородцев и, воспользовавшись  пришедшей тогда  в Нижний

патриотической  грамотой, подняли  вопрос  об  ополчении. В  соборе читали и

обсуждали нижегородцы пришедшую  грамоту. В  ней говорилось о  необходимости

стать на защиту веры и отечества. (Для дела безразлично, от Гермогена или от

Троицы  была  эта  последняя  грамота.)  При  чтении  грамоты  нижегородский

протопоп  Савва сказал слово, убеждая  народ  стать  за  веру.  После  Саввы

заговорил Минин; страстно говорил он о том же, указывая, каким образом нужно

действовать: "Захотим  помочь  Московскому  государству,  так не  жалеть нам

имения своего, не жалеть  ничего, дворы продавать, жен и детей закладывать и

бить  челом,  кто  бы  вступился  за истинную православную веру и  был у нас

начальником".  Слова  Минина  произвели  большое впечатление.  С каждым днем

росло  его влияние, нижегородцы увлекались предложениями Минина и,  наконец,

всем городом решили образовать ополчение, созывать служилых людей и собирать

на них деньги.

     Раньше  всего занялись денежным вопросом.  Стали  собирать добровольные

приношения,  потому что  иных средств  не  было.  Давали нижегородцы  много:

"третью деньгу", т.е. третью часть имущества; так давать порешил  мир, и кто

давал  меньше,  утаивая размеры имущества, с  того брали  силой.  Были люди,

жертвовавшие почти все, что имели. На первые нужды денег оказалось довольно.

     Второй  заботой  было сыскать воеводу.  По  предложению Минина, избрали

Пожарского; кн. Дм.  Мих. Пожарский жил в то время верстах в 100 от Нижнего,

в своей  вотчине,  и  лечился  от ран,  полученных  полгода  тому  назад под

Москвой.  К нему-то  и  обратились  нижегородцы, минуя своих  воевод,  князя

Звенигородского и Алябьева.

     Когда депутация  от  Нижнего пришла  (к)  князю и изложила ему  желание

народа  избрать  его  на  такой  высокий   подвиг,  Пожарский  сперва  долго

отказывался, затем наконец изъявил свое согласие,  но под  условием избрания

кого-нибудь  из посадских людей, который ведал бы в ополчении  хозяйственной

частью  и с ним, Пожарским, "у  того великого дела был и казну собирал". При

этом он указал на Минина, как на лучшего себе помощника в этом деле. Весть о

приготовлениях  нижегородцев скоро распространилась  в ближайших  городах, и

первые  на   эту  весть   откликнулись   бездомные  смольняне,   вязьмичи  и
Семинарская и святоотеческая библиотеки

Предыдущая || Вернуться на главную
Полезная информация: